Страница 43 из 57
«А если… — начала она, подбирая слова, чтобы они не звучали слишком громко или слишком фальшиво, — а если будет мост? Не я одна. Не мое одиночество против твоего. А связь. С кем-то, кто тоже стар. Кто тоже одинок. Кто тоже знает, что такое — знать слишком много и не иметь сил что-то изменить».
Она мысленно указала на присутствие Рэйла. На холодную, четкую, ясную точку его сознания, которая все это время была рядом — не вмешиваясь, не подсказывая, просто — присутствуя.
«Демон знаний, — сказала она. — Он видел падение империй. Он пережил смерть богов. Он знает цену знаниям — и знает цену одиночеству. Он может быть тебе… собеседником. Не господином, не слугой, не тем, кто использует. Просто — тем, с кем можно поговорить. Когда станет совсем невмоготу.
А я… я буду лишь дверью. Той самой, которая иногда открывается — чтобы впустить шум жизни. Чтобы ты мог смотреть. Слышать. Чувствовать. Не чужими глазами — моими. Пока — моими. А потом, может быть, найдутся и другие.
И однажды, — она помолчала, чувствуя, как слова застревают в горле, — тебе станет не так больно. Не сразу. Не завтра. Но однажды. Ты увидишь восход. И поймешь, что он — того стоил».
Наступила тишина.
Глубокая, вселенская, такая, какой не бывает на земле, потому что на земле всегда есть хоть какой-то звук — ветер, вода, птицы, дыхание спящего рядом человека.
Дух размышлял.
Она чувствовала, как его древний, медленный разум перебирает ее предложение — взвешивает, оценивает, ищет подвох. Как он снова и снова возвращается к присутствию Рэйла — холодному, четкому, нечеловеческому — и пытается понять, можно ли ему доверять. Как он примеряет на себя это новое, невиданное состояние — «иметь собеседника».
Это длилось вечность.
И длилось одно мгновение.
А потом связь оборвалась. Резко, как ножом отрезали.
Аделин рухнула на колени на каменный берег островка — жесткий, холодный, шершавый, покрытый мелкими трещинами, в которые натекла вода.
Она давилась воздухом — хватала его ртом, как рыба, выброшенная на берег после шторма. Кашляла, всхлипывала, не могла отдышаться. Голова раскалывалась на тысячу кусков — каждый из них болел отдельно, и все вместе давили на череп изнутри, требуя выхода.
Она была снова в своем теле. Мокрая, дрожащая, с прилипшими ко лбу волосами, с плащом, который тянул вниз, намокнув в молочно-голубой воде. С руками, которые тряслись так, что она не могла их унять. Со слезами — горячими, солеными, неудержимыми, — которые катились по щекам и падали на камень, и камень не впитывал их, они лежали на поверхности, как маленькие, дрожащие капли ртути.
Перед ней по-прежнему пульсировала клетка — сияющие линии, которые дышали ровно, спокойно, как дышит спящий ребенок после того, как его убаюкали. И сгусток света внутри нее — тот самый, древний, огромный, бесконечно одинокий. Он все еще был там. Но теперь — Аделин чувствовала это каждой клеткой, каждым нервом — он смотрел на нее.
Ждал.
Надеялся.
Боялся.
Она подняла голову. Посмотрела на Рэйла, который все это время стоял на берегу — не двигаясь, не дыша, боясь спугнуть, боясь вмешаться, боясь сделать не так. В его глазах — в этих янтарных, усталых, таких человеческих сейчас глазах — был вопрос. И надежда. И страх — такой же, как у нее.
Она кивнула.
Не знаю, что это означало. Не знаю, что она хотела сказать этим кивком. «Я жива»? «Я справилась»? «Я не знаю, что дальше»?
Рэйл кивнул в ответ.
И они оба — она, стоящая на коленях перед клеткой, и он, застывший на берегу, как изваяние, — замерли.
Ждали.
Что будет дальше.