Страница 7 из 73
Умывание было ритуалом возвращения к реальности. Вода оказалась мягкой, не жесткой, как у нас из-под крана. Мыло пахло резко, щелочью и какой-то травой. Я вымыла лицо, шею, руки, с наслаждением смывая последние следы вчерашней грязи и страха. Потом развернула платье.
Серое, шерстяное, очень простое, с длинными рукавами и высоким воротником. Застегивалось сбоку на мелкие пуговицы-ракушки. Никаких кринолинов и сложных бантов. Одежда служанки или небогатой горожанки.
Платье было только верхним слоем. Под ним, аккуратно свернутые, лежали и другие вещи. Длинная, до щиколоток, холщовая сорочка с узкими рукавами: нижняя рубаха. И что-то вроде простых панталон из той же грубой, но мягкой от стирки ткани. Никакого изысканного белья с кружевами. Утилитарно, скромно, тепло.
«Значит, так тут носят», — мелькнула мысль. Я никогда не одевалась в такие слои. Джинсы, футболка, иногда термобелье – вот и весь мой арсенал.
Пришлось разбираться на ощупь, как конструктор. Сначала сорочка. Она была похожа на ночную рубаху, но короче и плотнее. Потом эти странные, широкие панталоны, которые пришлось завязывать тесемкой на талии. Каждый слой казался барьером между мной и враждебным миром, делая фигуру бесформенной, но давая странное чувство защищенности.
Под всем этим комплектом лежала и обувь. Не башмаки, а что-то вроде грубых, вязаных из толстой шерсти носков: длинные, плотные, с прошитой кожаной подошвой. Чулки, что ли? Валенки для дома? Я не знала, как они правильно называются. Наверное, чуни. Они были толстыми, колючими на ощупь, но сухими и теплыми. Натянуть их на ноги оказалось целым подвигом: они плохо тянулись и норовили скрутиться. Но, в конце концов, я усадила их на место, и ступни сразу перестали мерзнуть о пол.
И только потом само платье. Я долго возилась, пальцы не слушались, путались в непривычных петлях по боку. Но в конце концов справилась. Одежда висела на мне мешком, скрывая новые очертания тела и подчеркивая общую худобу, но была невероятно теплой. Шерсть щекотала шею у ворота, но этот дискомфорт был ничтожен по сравнению с вчерашним холодом.
Со своими короткими волосами я управлялась за минуту. Здесь же пришлось вести долгую и беспощадную войну. Спутанные пряди то и дело выскальзывали, коса получалась кривой и жидкой. В конце концов, я сдалась и просто скрутила все в тугой, некрасивый узел на затылке, закрепив его самим же кончиком, затянув петлю до боли… Хоть как-то, но привела себя в божеский вид. Смотреть в зеркало на результат не стала: и так понятно, что шедевр парикмахерского искусства из этого не вышел.
Вскоре вернулась Пелагея. Она несла деревянный поднос. На нем дымилась глиняная миска и лежал ломоть хлеба. И стояла глиняная кружка с чем-то молочным.
Она на мгновение замерла на пороге, ее взгляд скользнул по мне с головы до ног. Он задержался на моих руках, на аккуратно, хоть и бедно, застегнутых пуговицах платья, на небрежном пучке волос. В ее глазах мелькнуло что-то острое: не удивление даже, а скорее… перепроверка. Как будто она мысленно ставила галочку в какой-то невидимой таблице. Потом это выражение исчезло, смытое привычной деловитой суетой.
— Садись, кушай, — сказала Пелагея, указывая на стол, уже без той ворчливой, но нейтральной интонации, что была минуту назад. Теперь в ее голосе сквозила какая-то плохо скрытая озадаченность. — Каша овсяная, на молоке. Хлеб свой, ржаной. Кушай, силы набирайся.
«Что не так? — метнулась во мне тревожная мысль. — Я же просто оделась. Где я прокололась?»
Я села. Запах был простой, сытный. В каше плавало темное пятно масла. Я взяла ложку, обычную деревянную, и попробовала, стараясь не обращать внимания на пристальный, тяжелый взгляд Пелагеи, упершийся мне в спину.
Каша была теплая, сытная, с легким дымком от печи. И.. соленая. Не пресная. Мысль тут же скользнула: «Солят. Значит, не нищенствуют. Порядок».
Я ела медленно, с неожиданным аппетитом. Каждый глоток, каждый кусок кисловатого, но вкусного хлеба словно заземлял меня, возвращал телу ощущение реальности. Я – здесь. Я ем эту еду. Я живу.
Пелагея наблюдала за мной, стоя у двери, руки под фартуком. В ее взгляде все еще копошилось подозрение, но теперь к нему добавилось что-то вроде недоуменного интереса.
— Ну что, съела? — спросила она, когда я поставила пустую миску. — Молодец. Теперь полежи, отдохни. Барин, чай, скоро зайдет, проведает. Поговорить хочет.
В груди что-то екнуло. Главный экзамен.
— Хорошо, — тихо сказала я.
Пелагея забрала поднос и вышла. На минуту в комнату заскочила та самая девушка, что помогала вчера. Анюта. Схватила таз с водой и исчезла. Я снова осталась одна. Силы, подкрепленные едой, понемногу возвращались.
Я подошла к окну, растерла ладонью заиндевевшее стекло. Двор. Большой, заснеженный. Люди в тулупах и валенках сновали между амбарами, таскали мешки, запрягали лошадь в сани. Жизнь кипела, не обращая на меня никакого внимания.
Вернулась к кровати, села на край, не ложась, просто прислонившись спиной к высокой, резной спинке. И стала ждать.