Страница 6 из 73
Глава 4. Чужое отражение
(Лиза)
Сон не просто пришел, он навалился. Глухой, черной пеленой, без сновидений, без мыслей. Просто провал, как будто тело, отвоевав тепло и приняв пищу, выключило все лишнее на полный ремонт.
Я проснулась от резкого звука. Где-то хлопнула дверь. В густой тишине это прозвучало как выстрел. Я вздрогнула, а сердце рванулось и ухнуло куда-то вниз, пугаясь.
Лежала неподвижно, пытаясь сообразить, где я. Глаза были открыты, но сознание цеплялось за остатки сна. Потолок. Не мой. Высокий, из темного дерева, с массивной балкой посередине. В воздухе висел слабый, но отчетливый запах воска, печного дыма и… сушеных трав? Не городской запах. Чужой. Не мой потолок. Не моя комната. Мысль ударила не больно, а тупо, как молотом по наковальне: «Ты не дома. И дома у тебя больше нет».
И тут все нахлынуло. Овраг. Собака. Мужчина на коне. Этот дом.
Сердце заколотилось, сдавило горло знакомой паникой. Но она была уже другой: не слепой, а осознающей. Это не просто не мой дом. Я была в другом месте, в другом времени. И в другом теле.
Я медленно, боясь услышать скрип или боль, пошевелила пальцами ног под одеялом. Потом согнула ногу в колене. Все работало. Суставы не скрипели, мышцы отзывались легкой, приятной усталостью, как после долгой прогулки, а не смертельного переохлаждения. Это было… неожиданно. Тело, которое должно было пролежать бог знает сколько в ледяной яме, чувствовало себя почти нормально.
Осторожно приподнялась на локтях. Длинная ночная рубашка сползла с плеча. Я потрогала кожу. Гладкая, чистая. И холодная. Матрас подо мной хрустнул, зашуршал сухой травой. Солома. Набит соломой. Жесткий, колючий, абсолютно чуждый моей памяти о пружинных ортопедических матрасах. Но этот хруст, этот простой, грубый звук, почему-то успокаивал. Здесь все было настоящим. Даже неудобство. Одеяло, тяжелое, шерстяное, пахло овчиной и тишиной. Все настоящим. Кроме меня.
Со двора донеслись голоса. Мужской, басистый, отрывистый: «Тащи сюда, на гумно, чего раззявился!». Женский, визгливый: «Анютка, воду неси!». Скрип полозьев, фырканье лошади, короткий лай. Жизнь. Чья-то большая, чужая, размеренная жизнь шла своим чередом.
Я стянула с себя тяжелое одеяло и осторожно поставила босые ноги на деревянный пол. Он был холодный, но не ледяной. Значит, в комнате топили. Взгляд сам нашел источник тепла: в углу, наполовину встроенная в стену, стояла массивная печь, побеленная известью. Ее округлая боковина говорила о том, что печь топили с другой стороны, но тепло шло и сюда: продуманная система отопления.
Комната была не маленькой, но и не роскошной. Стены из темного бруса, кое-где завешанные домоткаными половиками с незатейливым узором. Окно с массивной деревянной рамой и ситцевыми занавесками в мелкий цветочек.
За окном, затянутым причудливыми морозными узорами, светало. Синева ночи сменялась свинцово-серым, зимним рассветом, позволяя рассмотреть остальное убранство комнаты: стол, табурет, таз на нем. Возле кровати – ночной столик с той самой масляной лампой, сейчас потушенной. Напротив – тяжелый дубовый сундук с коваными уголками. И.. в простенке между окном и печью висело зеркало. Небольшое, в узкой деревянной раме, стекло слегка волнистое, с темным пятном по краю.
Сердце снова заколотилось, но уже по другой причине. Не от страха. От жгучего, нестерпимого любопытства.
Кто я?
Встала. Ноги держали, хотя в коленях дрожала слабость, а икры ныли. Длинная ночная рубаха путалась вокруг ног. Я собрала полы в охапку и, осторожно ступая, как по канату, подошла к зеркалу.
И замерла.
В волнистом стекле на меня смотрела незнакомка. Девушка. Совсем юная, лет восемнадцати, не больше. Лицо бледное, почти прозрачное, с темными, как синяки, кругами под глазами. От этого глаза казались еще больше: серо-голубые, смотревшие на меня с выражением немого ужаса и вопроса. Прямой нос, высокие скулы, брови аккуратным полукругом. Губы бледные, чуть потрескавшиеся. Волосы, цвета темного меда, беспорядочными прядями спадали на узкие плечи. Они были густые, длинные, совершенно не мои: у меня была короткая модная стрижка, для удобства, пепельный блонд. А тут…
— Это не я, — прошептала я беззвучно. — Это не мое лицо.
Во рту пересохло. Я не была собой. Не той Лизой Серебрянской, агрономом под сорок, с морщинками у глаз от смеха и постоянным напряжением между лопатками от работы за компьютером. Я была... девочкой. Чужой девочкой в чужом времени.
Мысли понеслись, лихорадочные, путанные. Что случилось в моем мире? Остановилось сердце за рабочим столом? Перегруз в лаборатории? Врачи говорили, что я на износе, что нужно отдыхать… Получается, я… умерла? А это… что, новая жизнь? Реинкарнация в прошлое? Бред. Но факт был передо мной в волнистом стекле. Мое сознание в теле незнакомой молодой девушки где-то… в царской России, судя по всему. Жалкие обрывки школьных уроков всплывали в памяти. Пригодятся ли они сейчас?
Я перевела дыхание. Страх отступил. Сердце билось под тонкой грудной клеткой. Жизнь – странная, чужая, непрошенная – продолжалась. Я была жива. Вот прямо сейчас, дышала, чувствовала холод пола под ногами. Это было чудо. Безумное, необъяснимое, но чудо. А раз я жива, нужно выживать дальше. А для этого…
В дверь постучали. Негромко, но уверенно.
– Лизонька? Ты не спишь? – послышался голос Пелагеи.
Я инстинктивно отпрянула от зеркала, как пойманная на месте преступления.
– Да… я проснулась, – выдавила я.
Дверь отворилась. Вошла Пелагея. Она несла в одной руке кувшин, из которого шел пар, в другой – аккуратно сложенную стопку ткани.
– Ну, слава Богу, очнулась, – деловито сказала она, ставя кувшин на стол. – Как себя чувствуешь? Голова не кружится?
Я покачала головой.
– Нет. Спасибо. Вроде… нормально. Только слабость.
– Ну, это ладно. Слабость отлежится, – она подошла и, не спрашивая, приложила тыльную сторону ладони ко моему лбу. Шершавая, теплая кожа. – Жару нет. И цвет лица получше. Вот и отлично. Умоешься, оденешься, а я тебе завтрак подам. Пока тут, в комнате. Еще окрепнуть надо.
Она указала на стопку ткани.
– Платье. Простое, но чистое. Пока поносишь. А там видно будет.
Я кивнула. Пелагея вылила в таз воду из кувшина. Пар усилился.
– Мыло тут, полотенце. Умывайся, не зевай, остынет. Я через полчасика вернусь.
Она вышла, оставив меня наедине с тазом и платьем.