Страница 68 из 73
— Вот здесь, в теплице, — я ткнула карандашом в нарисованный прямоугольник, — мы сделаем не просто грядки, а рассадную фабрику. Все, что боится заморозков – томаты, перцы, огурцы, патиссоны, – мы посеем здесь в марте. К маю у нас будут не семена в холодной земле, а крепкие, закаленные растения с месяцем форы. Они приживутся мгновенно и урожай дадут на полмесяца, а то и месяц раньше. Это значит выше цена на рынке.
Я перевернула лист, рисуя уже схему полей.
— А с зерновыми можно рискнуть. Есть метод раннего посева по мерзлоталой почве. Как только сойдет снег и земля чуть оттает на палец, сеем. Семена лягут в холодную влагу, наклюнутся и будут ждать тепла. Как только придет, взойдут первыми, обгоняя все сорняки. Корневая система разовьется мощнее, потому что использует весеннюю влагу. Риск вымерзания есть, но если подобрать морозостойкие сорта и высевать часть полей таким образом, мы выиграем время и увеличим шансы на урожай даже в засушливый год.
Я говорила, не поднимая головы, увлеченная своими планами, которые простирались на месяцы, на годы вперед. Это были не фантазии, а выверенная, пусть и непривычная, агрономическая логика. И только когда закончила и наконец посмотрела на него, то замерла.
Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел не на мои схемы, а на меня. Его лицо было непроницаемым, но глаза… В них горел какой-то странный, глубокий огонь. Не удивления, не скепсиса. А чего-то другого. Более серьезного.
Он долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно, очень медленно произнес:
— Твои планы… они на годы вперед. Ты думаешь не об одном сезоне. Ты думаешь, как полководец. С расчетом, с резервом, с ходами наперед. Ранний посев по мерзлоте… Это рискованно. Но если расчеты верны… — Он провел рукой по подбородку, и в его взгляде мелькнул азарт настоящего хозяина, увидевшего новый, смелый путь. — Это может перевернуть все.
Мне стало немного не по себе от этого пронизывающего внимания.
— Я просто хочу, чтобы земля не простаивала и работала на полную силу, — смущенно пробормотала я. — Чтобы отдача была максимальной. Чтобы вложения в семена и труд окупились сторицей.
Он поднялся. Не резко, а плавно, как большая кошка. Обошел стол и остановился прямо передо мной. Его тень накрыла меня, но не пугала. Николай смотрел на меня сверху вниз, и взгляд его был тяжелым, прямым, пронизывающим.
— Я слушаю тебя, — сказал он тихо, — и понимаю одну вещь. У тебя есть планы на землю. На урожай. На все это хозяйство. Ты видишь его будущее. А у меня… — он сделал крошечную паузу, и воздух между нами стал густым, как мед, — у меня теперь один главный план. Ты.
Я не успела ничего сообразить, не успела испугаться или обрадоваться. Он наклонился. Его пальцы, теплые и твердые, мягко взяли меня за подбородок, приподняли мое лицо. И он поцеловал меня.
Это не был страстный, жадный поцелуй. Это было что-то другое. Вопрошающее. Нежное. Как будто он проверял последнюю, самую важную границу. Как будто спрашивал: «Можно?»
И я… я не оттолкнула его. Я замерла, и все внутри во мне замерло вместе со мной. А потом мои руки, сами собой, неуверенно поднялись и легли на его рукава, ощущая под тканью твердые мышцы. Я ответила на поцелуй. Сначала робко, потом чуть увереннее.
Он отстранился всего на сантиметр. Его дыхание было неровным, теплым у моего лица. Голос, когда он заговорил, звучал низко, хрипло, будто через силу.
— Я отпущу, если скажешь, — прошептал он. — Скажи «нет» и больше ни слова. Но я должен был. Я люблю тебя, Лизонька. Не как находку. Не как агронома. А как женщину. Самую упрямую, умную, невероятную… и свою.
Он сделал глубокий вдох, и его пальцы осторожно провели по моей щеке.
— И если уж кому-то предъявлять права, так это мне. Самые законные. В качестве мужа. Останешься со мной? Навсегда. Не как временная гостья. А как хозяйка. Моя жена.
Я смотрела в его глаза. Серые, ясные, полные той самой стальной решимости, которую я видела в нем всегда. Но теперь в них было еще и что-то беззащитное. Ожидание. И бесконечная нежность.
Весь мир сузился до этой комнаты, до его лица, до тиканья часов на камине. Никакого страха, никакой неуверенности, никаких теней прошлого. Только он. И я. И этот простой, страшный и прекрасный вопрос.
Я не могла говорить. Горло сжалось. Я просто кивнула. Один раз. И едва слышно, на выдохе:
— Да.
Он не закричал от восторга. Не подхватил меня на руки. Он просто… выдохнул. Глубоко, с облегчением, будто сбросил с плеч тяжкий, невыносимый груз. И притянул меня к себе. Просто прижал, крепко-крепко, положив подбородок мне на макушку. Я уткнулась лицом в ткань его рубахи, чувствуя биение его сердца: ровное, сильное, теперь уже навсегда мое.
Мы стояли так молча, в тишине кабинета, залитого мягким светом лампы. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Все было сказано.