Страница 67 из 73
Глава 33. Главный план
В теплице царил свой, упоительный порядок. Воздух густой, теплый, пахнущий землей, прелым навозом и жизнью. Печь ровно гудела. И первое, что я увидела – это Фомич. Он сидел на своем привычном чурбаке, а перед ним на расстеленной мешковине лежало несколько бумажных кулечков с семенами, которые он перебирал с видом знатока.
Увидев меня, он не стал подниматься, но кивнул с деловым видом.
— А, Лизонька. Проверяю запасы. К весне готовиться пора. Все свое, отборное, из своих же урожаев. Семена капусты, свеклы, моркови, репы, лука-севка… Картошку из погреба прорастим. Кормиться будем.
Я присела рядом, внимательно глядя на это практичное богатство. Все правильно, надежно, но… скудно по ассортименту. Рацион дворни и барина из века в век.
— Фомич, а если не только кормиться, но и… получать больше? Раньше? И разнообразнее? — осторожно начала я.
Он поднял на меня усталый, понимающий взгляд.
— Новые штуки затеять? Диковинки?
— Не только диковинки, — я провела рукой над семенами. — Вот горох, он холодостойкий. Его можно сеять чуть ли не в апреле. А огурцы, патиссоны, тыквы, они тепло любят. Если их не прямо в грунт, а сначала здесь, в теплице, на рассаду пустить… К моменту высадки у нас будут крепкие, закаленные растения. Они и урожай дадут на недели раньше, и болеть меньше будут.
Фомич задумчиво потер подбородок.
— Рассуждаешь здраво. Рассада… это дело известное, для капусты так и делаем в парничках. Но для теплолюбивых – мысль дельная. Только семян-то особых у нас нет. Огурцы свои простые, деревенские. И тыква одна: твердокорая, на кашу.
— Вот потому и нужно докупить, — сказала я, чувствуя, как во мне загорается азарт планирования.
— В городе, у купца Ермохина, — тут же откликнулся Фомич. — Сорта выбрать урожайные, проверенные.
— Да, превосходно, но не только огурцы. Ранние томаты, которые успеют вызреть. Сладкий перец, хоть немного, для пробы. Цветная капуста…
Фомич, до этого слушавший с деловым киванием, при последних словах резко поднял на меня взгляд. Его брови почти съехались к переносице.
— Цветная капуста? — произнес он так, будто я предложила выращивать в теплице жемчуг. — Ты о той самой, что к господскому столу подают, белую, кудрявую?
— Да, о той самой, — подтвердила я, уже чувствуя подвох.
Он засопел, качнул головой, и в его глазах читалась смесь скепсиса и почтительного ужаса перед такой наглостью.
— Лизонька, голубушка, да ты погляди на нас. Мы люди простые. Капуста у нас та, что в щи да на полати, на долгое хранение. Квашеная, соленая, с тмином. А эта… цветная… — он даже рукой махнул, как бы отгоняя несбыточную мечту. — Ее, слыхал я, в оранжереях особых держать надо, уход адский: то ей жарко, то ей сыро, то гусеница накинется и пиши пропало. Семена золотые. И на рынке за головку целковый просят, а то и больше. Это ж не для нашего стола затея. Это барину в город продавать, чтоб на выручку бархат себе новый купил.
Его тон не был враждебным. Это был трезвый, крестьянский расчет, выверенный поколениями. Он не говорил «нельзя», он говорил: «не для нас, слишком рискованно и дорого».
И это был самый важный момент. Нужно было перевести идею из разряда «барской прихоти» в разряд «хозяйственного расчета».
— А если не для продажи, а для престижа? — мягко спросила я. — Чтобы предводитель дворянства, Сергей Петрович, к примеру, услышал, что у Каменева не только овес хорош, но и диковинную капусту выращивают? Чтобы соседи за семенами приезжали? Чтобы слава об усадьбе пошла не только из-за… прошлой истории, а из-за дел нынешних? Это тоже капитал, Фомич. Не осязаемый, но важный.
Он задумался, почесав свою щетинистую щеку. В его взгляде мелькала внутренняя борьба между осторожностью и любопытством мастера, перед которым поставили сложнейшую, почти невыполнимую задачу.
— Славу ты, конечно, правильно понимаешь, — пробурчал он наконец. — Только слава – она потом. А пот, труд и серебро – сейчас. Барин, говоришь, согласится на такие риски?
— Нужно показать ему не риск, а возможность, — сказала я, и это была уже чистая правда. — Мы купим немного семян, горстку. Посадим десять, двадцать растений. Не в поле, а здесь, в теплице, под присмотром. Если получится, мы получим и славу, и свой семенной фонд на будущее, и выручку. Если нет, мы потеряем немного денег и узнаем, что эта земля для нее не подходит. Но мы попробуем. С умом. С планом.
Фомич смотрел на меня долго, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, и в этом вздохе была капитуляция перед безумной, но заразительной идеей.
— Ладно, — сдавленно произнес он. — Записывай свою «цветную чуду» в список. Только ма-а-аленько. Самую малость. А план… да, план нужен железный. И барину его подавать будем вместе, чтоб он видел: мы не с бухты-барахты, а с расчетом. Ящики сколочу, землю приготовлю: легкую, воздушную, как перину. А там… будь что будет.
Я улыбнулась, глядя на его грубые, трудолюбивые руки. Чувство было удивительное: я не просто высказывала идеи в пустоту. Я обсуждала их с опытным человеком, находила отклик и поддержку. Я чувствовала себя не чудачкой-экспериментатором, а частью общего, живого дела, которое могло измениться к лучшему. И это было куда ценнее любой, даже самой удачной, одинокой грядки.
Вечер застал меня за составлением планов в голове. Идеи роились, просились на бумагу. И как будто почувствовав это, Николай позвал меня в кабинет.
— Зайди, Лизонька, если не занята. Надо весенние дела обсудить.
Он сидел за столом, но бумаги перед ним были отодвинуты. Ждал.
Я вошла, немного натянутая после общей, такой светлой утренней радости. Сели друг напротив друга. Сначала говорили о деле: о теплице, о первом урожае.
А потом я не выдержала. Планы и расчеты, которые копились во мне, хлынули наружу. Я схватила со стола чистый лист бумаги, карандаш и начала рисовать.
— Смотрите, Николай Сергеич, — говорила я, увлеченная, водя карандашом по бумаге. — Я говорила с Фомичем о семенах. Нашего запаса хватит, чтобы прокормиться. Но если мы хотим больше — больше урожая, раньше сроков, новых культур — нужно докупать. И менять подход.
Он кивнул, позволяя продолжить.