Страница 12 из 73
Профессиональное чутье агронома взбунтовалось. Рука сама потянулась, чтобы поправить, улучшить, спасти то, что еще можно было спасти. Они же не перебирать зашли, а просто взять на еду. А завтра возьмут еще. И весь урожай так потихоньку испортят.
— Мавра, простите, — не удержалась я. — А вы гнет каждый раз промываете? И ту крышку, что сверху кладете, прежде чем обратно поставить?
Мавра, вытиравшая лоб краем фартука, удивленно подняла на меня глаза.
— А зачем его мыть-то, барышня? Он же в рассоле.
— Видите, сверху пленка и помутнение? — указала я на капусту. — Это от того, что с воздухом соприкасается и грязь попадает. Если гнет и крышку перед тем, как опустить, ошпарить кипятком, то они чистыми будут. А еще… — я на миг задумалась, глядя куда-то поверх голов, выуживая совет из глубин памяти. — Горчичный порошок есть? Или хрен сушеный?
— Хрен? — переспросила Анюта, округлив глаза. — На что он?
— Если щепотку горчицы рассыпать на рассол или лист хрена положить, — объяснила я, стараясь звучать убедительно, — то он и не помутнеет, и не закиснет лишний раз. Хрен, он… порчу отгоняет. Храниться тогда капуста будет лучше, до самой весны хрустящей останется.
Мавра прищурилась, разглядывая меня с новым интересом.
— Бабка моя, правда, про хрен сказывала… Давно это было, забыла. А вы, барышня, откуда такое знаете?
Вот он, момент. Я почувствовала, как под платком по спине пробегает предательский жар. Нужно было сказать что-то правдоподобное, и быстро. Мысль метнулась, выхватывая первое, что пришло в голову.
— У нас в… в имении, где я раньше жила, был старый садовник, — начала я, чувствуя, как слова складываются в сюжет, который я сочиняла буквально на ходу, как плохой актер в дешевом фильме. — Немец. Он все экспериментировал. Говорил, что продукты как живые, им нужны свои правила. Я рядом часто крутилась, вот и запомнила.
Ложь вышла гладкой, даже слишком гладкой, как заученная реплика. Я боялась, что Пелагея тут же раскусит эту нелепую сказку, но та лишь медленно кивнула, не отводя от меня своего пристального, испытующего взгляда.
— Дельное, пожалуй, — протянула Мавра наконец. — Попробуем. А то капуста нынешняя капризная вышла.
Я заглянула в кадку с яблоками. Рассол был мутный, а несколько плодов сверху потемнели.
— А яблоки… — начала я, указывая на кадку. — Они же все вместе. Одно загнило и заразу по всему рассолу пустит. Их нужно чаще перебирать, без жалости. Раз в две недели хоть. Все, что даже с пятнышком, долой.
Я сделала шаг к темному проему погреба. Оттуда тянуло сырой землей.
— Можно? — спросила я у Мавры и, не дожидаясь ответа, осторожно спустилась по скользким земляным ступенькам вниз, чтобы окинуть взглядом хранилище.
Внутри было прохладно и влажно. В слабом свете, падавшем с улицы, я увидела, как по глиняным стенам стекают мутные капли. Конденсат. Именно то, чего быть не должно.
— И в погребе сыровато, — сказала я, поднимаясь обратно, уже увереннее. — На стенах вода. От сырости и яблоки портятся быстрее, и капуста может закиснуть. Нужно влагу убрать. Поставьте в угол ящик с негашеной известью. Или с сухой золой. Они влагу из воздуха потянут.
Я вернулась к кадке и ткнула пальцем в всплывшие яблоки.
— И вот это беда. Они же сверху оголились, без рассола. На воздухе моментально гнить начнут. Надо их под гнет, чтобы все были в жидкости. Можно сделать деревянный кружок поменьше, чистый, ошпарить его кипятком и сверху на яблоки положить, а потом ваш камень. И рассол пробуйте время от времени. Если слишком кислым стал или запах не тот, слить половину, долить свежего холодного кипятка с солью да сахаром. По рецепту.
Закончила и только тут осознала, что все трое – Пелагея, Мавра и Анюта – смотрят на меня, затаив дыхание. Не как на странную, а как на… знающую. Слишком знающую. Сердце гулко стукнуло где-то в горле. Переборщила.
Именно в этот момент я почувствовала на себе другой взгляд. Тяжелый, пристальный. Я обернулась.
Через весь двор, прямо на нас, смотрел он. Николай Сергеевич. Он только что въехал во двор на своем вороном коне и еще не спешился. Его лицо было серьезным, а взгляд… в его взгляде не было злобы, но было что-то острое, внимательное, как у хищника, выследившего дичь. Он видел всю нашу сцену. Видел, как я что-то объясняю, жестикулирую. Видел замешательство и интерес на лицах его служанок.
У меня внутри все похолодело. Я замерла, не в силах отвести глаз. Он заметил, что я его увидела. Его взгляд стал еще пристальнее.
И тут откуда-то сбоку, рыжим пламенем, выскочила та самая собака, что нашла меня в овраге. Она пролетела мимо хозяина, не обратив на него внимания, и подбежала прямо ко мне. Не залаяла, не зарычала. Она уткнулась холодным мокрым носом мне в ладонь, а потом плюхнулась на снег у моих валенок, положила морду на лапы и уставилась на меня снизу вверх умными, преданными глазами, повиливая хвостом.
Я остолбенела. Присела и положила руку ей на голову. Шерсть была жесткой, но под ней чувствовалось живое, теплое, доверчивое существо.
Николай Сергеевич медленно, не торопясь, сполз с седла. Он не отводил от нас взгляда. Подошел ближе, и его лицо выражало теперь не просто внимание, а самое настоящее, неподдельное изумление.
Он остановился в паре шагов от меня и покачал головой.
— Вот это да… — произнес он, и его низкий голос прозвучал хрипло, будто ему не хватало воздуха. — Шайтан… Он чужих не терпит. Со всеми как черт, даже на Пелагею ворчит. А к тебе…
Он замолчал, глядя то на меня, то на пса, лежащего у моих ног. В его глазах боролись недоверие и какое-то другое, сложное чувство.
— Будто старого друга узнал, — закончил он тихо, больше для себя.
Между нами повисла тишина, густая и звонкая от мороза, нарушаемая лишь фырканьем коня да тяжелым дыханием собаки. Вопрос, который он не задал вслух, висел в воздухе между нами, настолько плотный, что, казалось, его можно было потрогать.
А Шайтан, эта огромная, свирепая с виду собака, продолжал лежать у моих ног, положив тяжелую голову мне на валенок, будто решил, что здесь его место.