Кофе он мой

Глава 20. Море зовёт.

Рассвет был серым и тихим. Я вышла из дома, когда Марта ещё спала, а мальчишки только начали ворочаться в кроватях. Прощаться я не стала — слишком тяжело. Вместо этого оставила на столе записку: «Я уехала. Всё будет хорошо. Вернусь через два месяца. Мира знает, что делать. Марта, присмотри за мальчишками. Джорджия». До порта я добиралась кружным путём.

Не через главные улицы, где меня могли заметить люди Катрана, а дворами, мимо огородов и покосившихся заборов — той самой дорогой, которой я шла в свой первый день в этом мире. Тогда я ничего не знала. Теперь я знала достаточно. Плащ с капюшоном скрывал лицо. Корзина в руке выглядела так, будто я иду на рынок. Никто не обратил внимания.

В порту ещё было пусто — только грузчики начинали разгружать первые телеги. Я быстро прошла вдоль причалов к тому месту, где меня ждал Рейн. Он стоял у трапа и, увидев меня, молча кивнул. Без лишних слов. Я поднялась на борт, и матрос тут же убрал трап. Через полчаса мы уже выходили из гавани. Аш-Нарай остался за кормой — серый, сонный, ещё не знающий, что одна вдова только что исчезла у него из-под носа.

Первые два дня были адом. Я думала, что готова к морской качке — в конце концов, я столько месяцев прожила у моря. Но одно дело стоять на берегу, и совсем другое — болтаться на волнах в деревянной скорлупе.

— Как вы, леда Джорджия? — спросил Рейн, заглянув в каюту на второй день.

— Прекрасно, — простонала я, вцепившись в край койки.

— Море такое… живое.

Я чувствую его каждой клеточкой. Особенно желудком. Он усмехнулся.

— Это пройдёт. Дня через три привыкнете.

— Три дня? — я застонала.

— Я не доживу.

— Доживёте.

Я в вас верю. Каюта стала моим спасением. Маленькая, тесная, с узкой койкой и привинченным к полу столом — но здесь хотя бы не так качало. Я лежала, смотрела в дощатый потолок и мечтала о твёрдой земле. На третий день мне полегчало. Я выбралась на палубу, вдохнула солёный воздух и поняла: жить можно. Море вокруг было бескрайним — синим, с белыми барашками волн.

Ветер наполнял паруса, матросы деловито сновали по своим делам, а я стояла у борта и чувствовала, как внутри что-то разворачивается. Свобода? Пожалуй. С едой всё оказалось хуже, чем я думала. На завтрак — каша. На обед — похлёбка из чего-то, что кок называл рыбой, но я не была уверена. На ужин — снова каша. Вся еда отдавала солью и дымом, а хлеб зачерствел уже на четвёртый день.

Я терпела, сколько могла, но на пятый день не выдержала и пошла на камбуз.

— Это что? — спросила я, заглянув в котёл. Там плавало нечто серое, булькающее, с подозрительными комками.

— Похлёбка, — буркнул кок, здоровенный детина с татуировкой осьминога на предплечье.

— Рыбная. Не нравится — не ешьте.

— Рыбная? — я зачерпнула ложкой и попробовала. Вкус был такой, будто рыбу сначала утопили в морской воде, потом забыли на солнце, а потом добавили в котёл вместе с песком.

— Это невозможно есть.

— Всю жизнь так готовлю, — оскорбился кок.

— И все ели. А вы, леда, избаловались на берегу. Там, может, икру ложками жрали, а тут море. Тут жрать надо что дают, и спасибо говорить.

Я почувствовала, как внутри закипает ярость.

— Спасибо? — переспросила я.

— За эту бурду? Да этой баландой даже свиней на берегу не кормят! Вы вообще знаете, что с рыбой можно делать что-то, кроме как топить её в кипятке?

— Ах так?! — взревел кок.

— Тогда сами и готовьте! Вот вам половник, вот котёл, а я пошёл!

Он швырнул половник на стол и вылетел с камбуза, хлопнув дверью. Я осталась одна. На плите булькал котёл с несъедобной похлёбкой, на столе лежала гора непотрошёной рыбы, а в углу сиротливо стояли ящики с травами, о которых кок, видимо, вообще не подозревал. Я закатала рукава. Первым делом вылила «похлёбку» за борт — даже рыбы за кормой шарахнулись.

Потом почистила нормальную рыбу, нарезала, достала лук и травы. Через час по кораблю поплыл запах. Первым на камбуз заглянул боцман.

— Чем это пахнет? — спросил он подозрительно.

— Ухой, — сказала я.

— Настоящей. Будете пробовать?

Он попробовал. Потом ещё. Потом позвал остальных. К вечеру вся команда собралась у камбуза. Матросы ели молча, сосредоточенно, словно боялись, что еда исчезнет. Кок вернулся, постоял в дверях, потом молча взял миску и сел в углу.

— Ладно, — буркнул он, доедая.

— Готовьте. Но рыбу чистить я всё равно не буду.

— Будете, — сказала я.

— И травы научитесь различать. Завтра покажу. С того дня я готовила сама. Кок стал моим помощником — ворчал, но слушался. Команда была счастлива. Меня больше не называли «леда Джорджия» с холодной вежливостью — теперь я была «наша леда». На седьмой день мы увидели дельфинов.

Они вынырнули из воды у самого борта — серые, блестящие, с весёлыми мордами. Я замерла от восторга.

— Смотрите! — закричала я, показывая за борт. Матросы засуетились. Но вместо того чтобы любоваться, они начали затыкать уши.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Дельфины, леда, — пояснил боцман.

— Они не просто так плавают. Сейчас русалки придут.

— Кто? И тут из воды показалась голова. Человеческая. Женская. С длинными волосами цвета морской волны и глазами, в которых отражалось солнце.

Она открыла рот — и запела. Звук был странным, нездешним. Он проникал не в уши — в голову. Я почувствовала, как мысли становятся вязкими, как хочется шагнуть за борт и поплыть к ней, к этой прекрасной женщине с волосами цвета моря… Рейн схватил меня за плечо и встряхнул.

— Не слушайте! — рявкнул он.

— Заткните уши!

Я зажала уши ладонями. Пение стало тише, но всё равно проникало сквозь пальцы. Матросы вокруг меня делали то же самое — кто-то затыкал уши паклей, кто-то просто прижимал ладони. Кок сидел на палубе с совершенно отсутствующим лицом и раскачивался из стороны в сторону — кажется, он успел послушать дольше других. Русалка пела ещё несколько минут, потом нырнула и исчезла.

Дельфины уплыли следом. Всё стихло.

— Что это было? — спросила я, опуская руки.

— Русалки, — сказал Рейн мрачно.

— Они поют, и моряки теряют разум. Некоторые прыгают за борт.

Мы всегда затыкаем уши, когда видим дельфинов, — они предупреждают.

— Предупреждают? — я удивилась.

— Я думала, дельфины дружелюбные.

— Они и есть дружелюбные, — усмехнулся боцман.

— Потому и предупреждают. Русалки — не их друзья. Дельфины просто любят играть, но знают, что люди от пения дуреют. Вот и приходят — мол, готовьтесь, сейчас начнётся.

Я смотрела на воду, где только что исчезла русалка. В моём мире русалок не было. Дельфины — да, русалки — нет. Но здесь, кажется, всё иначе. И дельфины здесь — не просто морские зверьки, а разумные создания, которые помогают людям.

— А маги их не трогают? — спросила я.

— Русалок?

— Рейн покачал головой.

— Нет. Русалки — не люди, они под защитой моря. Даже маги туда не суются.

Я запомнила это. Ещё один кусочек мозаики о том, как устроен этот мир. Вечером я сидела на палубе и смотрела на закат. Море было спокойным, небо — алым, а впереди, где-то за горизонтом, ждал экватор. Ждали деревья с тёмными зёрнами. Ждал мой редкий товар.