Кофе он мой

Глава 1. Запах земли.

Земля была холодной и пахла дымом. Не тем уютным дымом из печной трубы, что обещает тепло и ужин, а горьким, застарелым — словно где-то далеко жгли палую листву, и ветер принёс этот запах сюда, на кладбище, чтобы смешать его с сыростью и прелью. Я стояла у края ямы. В ладони у меня была горсть земли — влажной, тяжёлой, с вкраплениями мелких камешков.

Кто-то вложил её мне в пальцы, пока я смотрела вниз, на деревянную крышку гроба, уже наполовину скрытую комьями глины. Вокруг перешёптывались люди, шуршали тёмные одежды, где-то справа всхлипывала женщина, но я почти не слышала их. Только ветер. Только холод. Я не знала, кто лежит в этой могиле. Не знала, кто эти люди. Не знала даже собственного имени.

— Леда Джорджия, вы идёте? — голос прозвучал сбоку, надтреснутый, недовольный.

Я повернулась. Рядом стояла старуха — сгорбленная, в тёмном платке, туго обтягивавшем седые волосы. Лицо у неё было как печёное яблоко — всё в морщинах и тёмных пятнах, а глаза смотрели остро, цепко, без капли сочувствия.

— Леда? — переспросила я чужим, хриплым голосом.

— Ну а кто же. Бросайте землю. Все ждут.

Я шагнула к краю. Мокрая трава под башмаками скользнула, нога поехала, и мир вдруг качнулся вбок — резко, без предупреждения. Я не успела даже вскрикнуть. Только короткий полёт, удар затылком о что-то твёрдое, холодное, с острым краем — и темнота.

---

В темноте что-то лопнуло. Не снаружи — внутри. Словно треснула скорлупа, и в образовавшуюся щель хлынула я. Вся, целиком. Аня. Моё имя — Аня. Мне тридцать семь лет. Я учительница русского и литературы в средней школе № 17. У меня был кот Базилик — толстый, ленивый, смотревший на меня как на обслуживающий персонал. У меня была турка — медная, с длинной деревянной ручкой, натёртой до блеска.

У меня была привычка вставать на сорок минут раньше, чтобы побыть одной и выпить кофе. Настоящий кофе. Свежемолотый. С щепоткой кардамона по воскресеньям. А ещё меня сбил грузовик. Вернее, я сама бросилась под него — спасать мальчишку в жёлтых резиновых сапогах, который бежал за бумажным самолётиком. Я толкнула его в сторону и приняла удар на себя.

Серое небо, боль, запах кофе неизвестно откуда — и всё. Теперь я здесь. В чужом теле. На чьих-то похоронах. С пробитой головой. Я открыла глаза.

---

— Леда Джорджия! Вставайте! Хватит позориться! Надо мной нависало лицо старухи — морщинистое, злое, с острым носом и поджатыми губами. Пальцы её, вцепившиеся в моё плечо, были сухими и цепкими, как птичьи лапы.

Я смотрела на неё и молчала. Голова гудела, затылок пульсировал болью, а в пальцах было липко — кровь. Но мысли, вопреки всему, были ясными. Чужими, но ясными. Джорджия. Так меня назвали. Леда — обращение, вроде «госпожа» или «леди». Джорджия — имя. Это тело звали Джорджией. А теперь в нём я — Аня. Как? Почему? Понятия не имею. Но факт остаётся фактом: я здесь, я жива, я помню себя.

И пока этого достаточно. Я села, не отвечая старухе, и огляделась. Кладбище. Яма. Камень с выбитым именем: Орвин из рода Кайн. Муж, значит. Я — вдова. Рядом со старухой стояли двое мальчишек — светловолосые, в одинаково больших куртках не по росту. Один повыше, другой пониже. Они не переглядывались, не шептались — просто стояли и смотрели на меня исподлобья, сжав губы.

Молча. Я ничего не спросила. Просто поднялась, пошатываясь, и бросила землю в яму. Комья глухо ударились о деревянную крышку. Люди вокруг стали расходиться — кто-то бросал на меня косые взгляды, кто-то отворачивался. Старуха поджала губы.

— Пошли домой. А то опять грохнешься.

Я молча кивнула и пошла за ней. Дорога петляла мимо огородов и покосившихся заборов. Пахло дымом и прелой листвой, а ещё чем-то сладковатым — не то сушёными травами, не то поздними яблоками. Вдали темнела полоса леса. Небо было серым, низким, и я чувствовала этот серый цвет кожей — так же, как когда-то чувствовала его там, в своей прежней жизни, стоя у окна перед работой.

Я шла и молчала. Мальчишки шагали сзади, и я ощущала их взгляды спиной — тяжёлые, изучающие. Они ничего не говорили, но в их молчании было больше смысла, чем в иных словах. У покосившегося забора нас догнала женщина — невысокая, круглая, в тёмном плаще, с корзиной на локте. Она заступила дорогу и всплеснула руками: — Марта! Ох, горе-то какое!

Я только узнала! Прими мои соболезнования! Марта. Значит, старуху зовут Марта. Я запомнила. Марта остановилась и вдруг завелась — плаксиво, громко, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник: — Ох, Риса, и не говори! Сынок мой, Орвин, единственный кормилец, и тот в землю лёг! Служил в портовой управе, бумажки проверял, людей на кораблях считал — и всё-то у него сходилось, всё по циферкам!

Зарплата небольшая, а на жизнь хватало! А теперь что? Я слушала, не перебивая. Портовая управа. Бумажки. Корабли. Зарплата. Значит, муж был чиновником. Мелким, судя по «небольшой зарплате». Уже кое-что. Риса закивала, прижимая корзину к груди.

— А с управой что? Помощь-то будет?

— Какая помощь! — взвыла Марта.

— Управа нового взяла, нам ни монетки! Двое сирот, старуха больная, да ещё эта… — она мотнула головой в мою сторону, даже не обернувшись.

— Нахлебница на нашу голову! Ударилась башкой, дурочка, ни памяти, ни проку! Зима на носу! Хоть по миру иди!

Я сжала зубы и промолчала. Дурочка. Пусть так. Каждое слово — информация. Риса покосилась на меня с жалостливым любопытством, но расспрашивать не стала — то ли побоялась, то ли просто не успела. Марта дёрнула меня за рукав и потащила дальше. Мальчишки двинулись следом, всё такие же молчаливые.

---

Дом оказался старым и скрипучим. Двухэтажный, но покосившийся, как старик, которого скрючило временем. Крыльцо просело, ставни висели на одной петле, а внутри пахло пылью, сушёными травами и чем-то кисловатым — не то старым потом, не то прокисшим молоком. Марта сразу прошла к буфету и заглянула внутрь с таким видом, словно ожидала увидеть там вора.

Не обнаружив никого, она поджала губы и завела снова — теперь уже без посторонних, для себя, но достаточно громко, чтобы я слышала: — Есть хотите? Все хотят. Только ничего нет. Зима длинная, запасы кончились. Крупа на донышке, муки горсть. А ты что думала? Что тут кладовая ломится? Как же, держи карман шире… Я стояла посреди комнаты и молчала.

Мальчишки, не сговариваясь, заняли свои места: Ники сел на корточки у стены и принялся ковырять щепку в половице, Лаэрт встал у окна и уставился в серую пустоту за стеклом. Ни один не взглянул на меня. Марта обернулась, скрестила руки на груди и оглядела меня с головы до ног — оценивающе, без капли тепла.

— Значит так, дурочка. Ты в моём доме. Дом Орвина был, а раз его нет, то дом мой. Нечего тут командовать. Ты и раньше не больно-то хозяйничала, а теперь и подавно — вон, головой ударилась, совсем дурная стала. Стоишь, молчишь, глазами хлопаешь. Как есть дура дурой.

Я выдержала её взгляд и промолчала. Она, кажется, ждала возражений, но, не дождавшись, хмыкнула и отвернулась к буфету.

— Мальчиков зовут Ники и Лаэрт. Младший и старший. Сироты теперь. Твой муж их мать схоронил давно, а теперь и сам… — она осадила себя и зачем-то перекрестилась.

— Ты им чужая. Была чужой, и осталась. Так что не лезь к ним. Без тебя тошно.

Я перевела взгляд на мальчишек. Ники — тот, что поменьше, — на секунду поднял глаза, и я поймала его взгляд. Не враждебный, нет. Скорее настороженный. Как у волчонка, который ещё не решил, кусать или подождать. Лаэрт даже не шелохнулся. Я промолчала. Всё понятно. Семья. Чужая. Муж умер, денег нет, свекровь меня терпеть не может, дети не разговаривают.