Кофе он мой

Глава 5. Отражение.

Утро началось без крика. Марта гремела посудой у печи и бормотала себе под нос — не обо мне, а о том, что крупа опять подорожала. Я вышла во двор, умылась ледяной водой из колодца и на секунду задержала взгляд на ведре. В мутной воде отражалось лицо — размытое, нечёткое. Чужое лицо. Я до сих пор не знала, как выгляжу. В доме было зеркало.

Старое, мутное, с трещиной в углу, оно висело в комнате Марты. Я никогда туда не заходила — не было повода. Но сегодня, когда Марта вышла во двор развешивать бельё, я проскользнула в её дверь и встала перед стеклом. И замерла. Из зеркала на меня смотрела женщина. Молодая. Лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, спутанные и тусклые, но густые.

Серые глаза — не голубые, не зелёные, а именно серые, как вода в пасмурный день. Черты лица тонкие, правильные. Кожа бледная, но чистая. Я осторожно потрогала затылок — под волосами прощупывалась небольшая шишка, ещё болезненная. След от удара о камень. Я стояла и смотрела. Потом поднесла руку к лицу. Отражение повторило жест. Я улыбнулась.

Отражение улыбнулось в ответ.

— Ничего так, — сказала я вслух.

— Даже очень ничего.

Я думала, Джорджия — забитая, невзрачная серая мышка. Такой её описывала Марта. Но в зеркале была другая женщина. Просто её никто не видел. Даже она сама. Я провела пальцами по волосам. Спутанные, как воронье гнездо. Кожа на лице шелушилась от холода и ветра. Губы потрескались. Но всё это можно было исправить.

---

Для начала нужно было помыться. В доме имелась лохань — большая, деревянная, которую ставили в углу кухни и наполняли горячей водой. Я натаскала воды, нагрела её в котле над печью и, дождавшись, пока Марта снова куда-то уйдёт, заперлась в кухне. Горячая вода. Я легла в лохань, чувствуя, как тепло проникает в каждую клеточку тела, и закрыла глаза.

Вода быстро потемнела. Я тёрла себя куском грубого мыла, пахнувшего золой и травами, и чувствовала, как вместе с грязью смывается усталость. Потом волосы. Я мыла их долго, в несколько заходов, распутывая колтуны гребнем. Волосы оказались длинными, до лопаток, и после мытья заблестели. Я заплела их в простую косу и глянула в осколок зеркала, который прихватила с собой.

Уже лучше. Гораздо лучше. Теперь лицо. Овсянка, капля масла, тёплая вода — всё, что удалось найти. Я растёрла хлопья в ладонях, добавила масла и нанесла на лицо. Простая маска, но кожа сразу стала мягче. Из золы и масла сделала подобие скраба для рук. Потом ополоснула лицо ромашковым отваром. Когда я вышла из кухни, Ники поднял голову — и замер.

— Ты… это… — он запнулся.

— Ты чего?

— Помылась, — сказала я.

— Теперь твоя очередь.

— Чего? — он уставился на меня с ужасом.

— Воды много осталось. Раздевайся, залезай.

— Не буду!

— Будешь. От тебя пахнет так, что мыши в подвале сознание теряют.

— Я не пахну!

— Пахнешь.

Лаэрт, — я повернулась к старшему.

— Ты следующий. Поможешь мне воду сменить.

Лаэрт медленно повернул голову. В его глазах читалось сомнение.

— Не пойду, — сказал он тихо.

— Пойдёшь. У нас чистой одежды мало, но я найду. Нельзя ходить грязными. Вернулась Марта. Увидела лохань, мокрый пол, меня с мокрыми волосами — и замерла на пороге.

— Ты что устроила? — рявкнула она.

— Всю воду извела!

— Только половину, — сказала я.

— Второй половины хватит мальчикам.

— Мальчикам?

— Марта всплеснула руками.

— Они никогда не мылись перед сезоном дождей! Заболеют!

— Не заболеют, если сразу вытереться и одеться в сухое. А вши и грязь — вот от чего болеют. Денег на лекаря нет — значит, надо не допускать болезней.

Марта открыла рот, закрыла, снова открыла. Крыть было нечем.

— Ладно, — буркнула она.

— Но воду греть сама будешь.

— Сама.

Ники застонал. Лаэрт ничего не сказал, но когда я налила свежую воду, сам подошёл и взял ведро.

— Я помогу, — сказал он.

Я молча кивнула. Мытьё мальчиков было битвой. Ники орал, брызгался и пытался сбежать. Лаэрт терпел молча, стиснув зубы. Но в итоге оба были вымыты, вытерты и переодеты в чистую одежду, которую я нашла в старом сундуке. Когда они вышли на кухню, Марта только крякнула.

— На людей стали похожи, — сказала я.

— Заткнись, — буркнул Ники, но без злости.

Лаэрт промолчал. Но когда я проходила мимо, он чуть подвинулся, уступая мне место у печи. На пару дюймов. Но это было больше, чем за все предыдущие дни.

---

Вечером, когда дом затих, я занялась одеждой. В сундуке у Марты нашлись платья Джорджии — старые, ношеные, с чужого плеча. Я перебрала их одно за другим. Два повседневных, из грубой шерсти, оба мереные — видно, что перешивали не один раз. Одно выходное, тоже не новое, но из ткани получше. Их пока можно отложить — пригодятся позже.

Сейчас главное — траур. Траурное платье было одно. То самое, чёрное, из грубой шерсти, что было на мне в день похорон. Я носила его все эти дни, и выглядело оно соответственно: мятое, с потёртыми манжетами, с тёмными пятнами на подоле. Но другого не было. Носить траур полагалось ещё долго, а значит, это платье — моя единственная одежда на ближайшее время.

Я зажгла лампу, расстелила платье на столе и принялась за работу. Сначала отчистила пятна влажной тряпкой с каплей мыла. Потом, вооружившись иглой и нитками, зашила мелкие дырки на рукавах. Подол подровняла. Платье стало выглядеть не новым, но приличным. В сундуке, кроме одежды, лежали старые вещи. Там-то я и нашла их: два белых кружевных платочка.

Тонких, пожелтевших от времени, но с прекрасным узором. Чьи они были? Может, покойной жены Орвина. Может, самой Марты в молодости. Теперь это неважно. Я достала платочки, расправила их на столе и задумалась. Сложила один платок в несколько слоёв, прошила по краю — получился аккуратный белый воротник. Второй разрезала пополам и обметала края — вышли манжеты.

Когда я приложила их к платью, оно преобразилось. Чёрное, строгое, с белым кружевным воротником и такими же манжетами — траурное, но благородное. Как у леди, а не у забитой дурочки. Я примерила обновку. Платье село хорошо. Воротник подчеркнул линию шеи, манжеты скрыли потёртости на рукавах. Я повернулась перед осколком зеркала и осталась довольна.

Оставались руки. Я села к лампе и принялась приводить их в порядок. Ногти были обломаны, кожа огрубела. Я подпилила ногти тем же ножом, каким чистила овощи, разгладила заусенцы. Потом снова скраб из золы и масла. Тщательно втёрла его в ладони, в костяшки, в каждый палец. Смыла. Кожа стала мягче. Ночью мне снился странный, путаный сон.

Я стояла в своей старой однушке, перед туркой на плите. Кофе закипал, поднимался шапкой, но я не могла дотянуться — руки были чужие, не слушались. За окном вместо помойки был порт, мачты, серое небо. А в дверь кто-то стучал — настойчиво, громко, и голос Марты доносился сквозь стук: «Дура, опять воду не принесла!» Я проснулась в темноте.

Сердце колотилось. За окном шуршал дождь — первый дождь сезона. Я полежала, прислушиваясь к нему, и успокоилась. Завтра я выйду в новом платье. Завтра я пойду в порт — узнавать про рассрочку, про лесопилку, про плотников. Завтра меня увидят другой.