Американка

– Те развалины с зубцами, которые ты только что нарисовала, были когда-то дозорной башней, – завершил мужчина свой рассказ, проводя грязными пальцами по моему удачному наброску.

– Одним словом, это настоящий заколдованный остров, – подвела итог я.

– Ну, я когда рыбачил там по ночам, ничего странного ни разу не видел, – отозвался рыбак, щурясь на сияющие воды залива. – Смотри, вон там плывут два жирных угря.

Серебристая рыбка на камне уже не билась в агонии. Мужчина поглядел на нее, швырнул в ведерко и ушел.

Я закончила набросок и еще долго сидела на камне, размышляя об истории острова, берущей начало от сына божества и завершающейся призраком женщины. Сведения о Ровильяно заставили меня вспомнить рассказы Раффаэле. Теперь мое сердце билось беспокойно, так же беспокойно, как метались чайки, дерущиеся из-за добычи над безмятежной поверхностью моря. Чайки кричали и оскорбляли друг друга, а волны все так же безучастно набегали на пляж. Я нашла камушек, застрявший в потрескавшемся валуне, и бросила его в залив. Вода проглотила камушек, а течение переварило его. Соленая вода ласкала мне кожу, солнечные отблески сверкали на поверхности воды. Пришло время заката. Я осталась посмотреть на него. Солнце было похоже на яйцо, треснувшее и озаряющее своим золотом море. Это было так красиво, что я пришла на берег в это же время и на следующий день, а затем ходила любоваться пейзажем всю оставшуюся неделю. Ни один закат не был похож на другой. Солнце казалось то косточкой в апельсиновом соке, то угольком в догорающем костре, то камеей. Облака напоминали мне то потоки лавы, то перья пеликана и всегда вызывали восторг. Я не сводила глаз с неба, пока солнце не опускалось в море, пока на вершине Фаито не зажигались два огонька, маленьких и неподвижных, как звезды.

* * *

Занятия в школе заканчивались. Снова вернулась удушливая жара. Так приятно было закрыться дома, опустить жалюзи, лениво протирать пол. Иногда я укрывалась в гостиной – там было прохладнее всего, – растянувшись на оливково-зеленом диване и представляя, что на самом деле я нахожусь в лесу. Я пыталась ни о чем не думать, но потом слышала, как клацают по полу коготки черепахи, полюбившей мои тапочки.

Анита и Умберто оба ходили на работу, и я начала выезжать из Кастелламмаре в одиночку. Добиралась на поезде до Меты или Сорренто, а там смешивалась с толпой туристов. Иногда со мной ездила Сиф. Однажды мы с ней сидели на берегу в Вико-Экуенсе среди лодок, вытащенных на песок, и я рассказывала мою историю любви. Вывалила на Сиф все. После этого мне стало легче; давно уже надо было выговориться, а не сидеть наедине с собственной болью. Сиф почти не перебивала меня. Она сосредоточенно слушала, и в ее глазах я видела сострадание. В конце моего рассказа она воскликнула:

– Какой ценный жизненный опыт!

Но тут мы обернулись на чей-то крик. Какая-то женщина в ужасе неслась к малышу лет трех-четырех – он решил разделить свой клубничный круассан с бездомной собакой, вымазанной в бензине и черном песке. Ребенок и собака облизывали круассан по очереди. Я расхохоталась, как когда-то и обещал Раффаэле.

Проезжая мимо квартала, где жил Раффаэле, я каждый раз надеялась разглядеть его дом. Но поезд шел по Бронксу слишком быстро, так быстро, что у меня сжимался желудок. Прямо как в те разы, когда Раффаэле разгонял мотоцикл, а меня охватывал ужас, граничащий с эйфорией, и я совершенно теряла голову. У меня не получалось даже разглядеть его переулок с незнакомого ракурса. Сверху квартал казался совсем крошечным, выглядел мелкой иллюстрацией в старой книге сказок – узором из переплетающихся листьев на страницах. Не успевала я рассмотреть узоры, как страницу уже переворачивали.

Но одним особенно жарким днем поезд полз в сторону Неаполя так медленно, что мне наконец удалось увидеть дом Раффаэле. Я видела входную дверь и распахнутое окно его кухни – темное, как беззубый рот. Внутри ничего нельзя было разглядеть, но мне внезапно стало больно, так же сильно, как в первый день. Поезд ехал мимо его дома, и мне было физически плохо.

На меня обрушилось воспоминание об одной истории, случившейся всего несколько лет назад. Как же здорово я умела вытеснять из сознания все, что мне неприятно! Мама всегда поощряла мою любовь к искусству, покупала все необходимые материалы, оплачивала курсы рисунка и живописи. И вот однажды она записала меня на частные уроки скульптуры. Теперь каждую субботу я садилась на утренний поезд до Чикаго, а потом стучалась в дверь к Мартину, скульптору средней руки, знакомому маминых знакомых. Он встречал меня всегда мрачный, с чашкой черного кофе в руке, растрепанный после сна, весь в извести. Казалось, будто мой приход застал его врасплох. Наверное, он согласился давать мне уроки только потому, что денег ему не хватало.

Жил Мартин в лофте с голыми кирпичными стенами, кухонным уголком и кроватью, накрытой тайским покрывалом. На столах громоздились скульптуры, при виде которых на душе у меня становилось тяжело. Это были неестественно вытянутые лошади и слоны, у которых не хватало лапы или головы, бесполые фигуры людей с шершавой неровной кожей, похожей на поверхность камня, облепленного мидиями, – то ли подражание Джакометти, то ли просто незаконченные работы. Стоя среди них, я всегда чувствовала себя слишком целостной и неуместной. Впрочем, на полтора часа, что длилось наше занятие, Мартин бросал свою работу и сосредотачивался на мне, раздавая невразумительные советы – давай, с размахом, больше ярости – и обволакивая меня запахом кофе и пота. Первой моей скульптурой стала обнаженная женщина из глины. Она удобно лежала на боку, как фигура на этрусском саркофаге. Я долго разглаживала глину пальцами, чтобы серая кожа женщины стала похожа на камень, обточенный речным течением. Мне казалось, что получилось хорошо.

Мартин рассмотрел фигуру со всех сторон.

– Красиво, но скучно, – вынес он вердикт. – Не хочешь резануть как следует, чтобы стало поинтересней?

– Резануть? В каком смысле?

– Ну вот так. Вжик! – пальцем он провел воображаемую линию, отсекающую у женщины полголовы, руку и половину груди. – Так, что от лица остался бы только рот.

Мартину было сорок семь лет, а мне четырнадцать, так что когда он протянул мне резак, я взяла его. Но я все равно сомневалась, а в горле стоял ком. Неужели я действительно испорчу свою скульптуру?

– Ну, давай же.