Американка

Глава 16

Прошло немного времени, и Умберто уже не лежал в кровати с видом мученика, а слонялся по дому, как президент. Теперь наша забота была ему не нужна. Всю ответственность за свое лечение он взял на себя. Умберто вовремя принимал лекарства и не забывал пить минералку. Теперь он пил ее прямо из бутылки, которая превратилась в продолжение его руки и с которой он ходил из комнаты в комнату. Он пил, я ела, телефон разрывался от звонков. Иногда звонили друзья Умберто, иногда Эмилио хотел узнать, как здоровье больного или как дела у Аниты, не нужно ли ей чего, не отправить ли ей еще букет роз взамен тех белых, что он прислал, когда умерла собака.

– Да все у нас в порядке, Эмилио, спасибо! – отвечала ему Анита нежным голосом, но ее палец уже не танцевал танго с телефонным проводом.

И вот наступил день, когда телефон молчал. Возможно, молчал уже со вчерашнего дня. Сложно сказать, ведь я снова ходила в лицей, а Анита – на работу. Наступила суббота. Обычно этот день был наполнен событиями, но на сей раз звонков не слышалось с самого утра. Телефон уподобился монаху, давшему обет молчания. После обеда Анита начала подозревать неладное и сняла трубку. Гудков не было.

– Проверь провод. Может, он отошел, – сказал Умберто.

– Да все с проводом в порядке.

– А розетку ты проверяла?

– Да.

– Точно?

– Хватит! – разозлилась Анита. – Сам проверь, если мне не доверяешь! – Как только Умберто пошел проверять розетку, Анита нахмурилась и пробормотала: – Так, а я вообще платила за телефон или нет?

– То есть у нас опять проблемы? – Умберто уже снова был в кухне. – В доме больной, а ты забываешь заплатить, и из-за тебя нам отключают телефон?

Анита задумчиво помассировала лоб. Может, она правда забыла заплатить, а может, у нее просто денег не было. Но я хорошо помнила, как она грозилась отключить телефон в прошлый раз, когда ее сводили с ума воздыхатели. Я спросила:

– Ты это специально сделала?

– Да нет же! Я правда не нарочно, – начала защищаться Анита.

Заплатить за связь можно было только в понедельник, и в лучшем случае телефон заработал бы не раньше среды или четверга. Ничего нельзя было поделать.

– А если мне станет плохо? Что мне тогда делать, а? – спросил Умберто, но без тревоги в голосе. Он был похож на учителя, отчитывающего не слишком сообразительного ученика.

– Ну, добраться до лифта-то ты в состоянии, Умберто! Спустишься к синьоре Ассунте, попросишь позвонить. Что тут сложного?

– Ага, к синьоре Ассунте, как же! Хочешь, чтобы меня удар хватил?

– Да это скорее ее удар хватит, когда она твою рожу увидит!

Мать и сын рассмеялись. Я обрадовалась, что они снова вели нежные споры. Потом внезапно Анита с раздражением отправила Умберто в постель читать Гегеля, а сама закурила сигарету.

Анита вдыхала дым и рассуждала вслух о том, что теперь Эмилио нескоро сможет до нее дозвониться, и может, оно и к лучшему. Ей нужно было время самой во всем разобраться. Эмилио из Эмилии недостатков не имел, а саму Аниту после смерти Салли ничто не привязывало к месту. Теперь она могла переехать в Рим, а здешний дом оставить Умберто. Анита торжественно поклялась, что будет вовремя оплачивать счета. Но все же что-то ее удерживало от переезда. Какое-то предчувствие вроде того, что возникло у нее перед землетрясением, когда Анита не хотела одеваться и ходила с одним накрашенным глазом.

– Что-то я запуталась, – сказала она. – А в такие моменты помогает только одно.

– Что?

– Отмыть кухню до блеска, – Анита посмотрела мне прямо в глаза. – Тебе, Фрида, это тоже пойдет на пользу.

Зажав сигарету губами, Анита наполнила ведро мыльной водой, а потом бросила в него две губки. Первым делом мы сняли с плиты чугунные решетки. Вся поверхность плиты была забрызгана жиром от мяса, которое мы жарили, чтобы я поправилась. Мне было приятно водить влажной горячей губкой по металлу и видеть, как он тут же начинает блестеть, словно зеркало. Решетки отмокали в ведре. С них сходил налипший жир, и вода становилась черной, как чернила. Потом мы сняли конфорки и оттерли самые мелкие и коварные пятнышки под ними. Но этим мы не ограничились, а открутили от плиты ручки и отодвинули шкафы, чтобы протереть и их, и плиту по бокам, сзади и внизу. Чем грязнее становилась губка, чем чернее – вода, тем большее удовлетворение я испытывала. Мы вылили воду из ведра – раз, и оно пустое! – налили новую и начали все заново. Промыли обжигающе горячей водой каждый уголок, каждую щель. Не почистили только внутри духовки – ею мы не пользовались, потому что она не работала. Анита объяснила, что только поэтому не готовит некоторые блюда, которые делала ее мама: фаршированную пасту, запеченных каракатиц, пирог с рикоттой…

– Не думай, что все знаешь про мои кулинарные таланты. Ты еще ничего толком не видела, – заявила она.

Мы почти не говорили. Мы отмывали кухню с сосредоточенностью настоящих спортсменов. Это было похоже на медитацию в движении: усердная работа рук и напряжение мышц загадочным образом решали проблемы, накопившиеся в голове. Руки смахивали паутину и пыль, отскребали все, что мешало технике работать как надо, а судьбе идти своим путем. Прочь грязь и боль, прочь жир и обиды, прочь крошки и сомнения! Мы работали в сосредоточенном молчании, как мужчины. Это был тот редкий случай, когда слова казались ничего не стоящими по сравнению с действиями, с этим актом творения. Мы разбирали старую плиту, рылись в глубинах прошлого… Одновременно у меня возникло ощущение, будто я строю нечто новое, создаю с нуля что-то, чего раньше не было – машину времени или межгалактическую ракету. Я строила ее из смутных идей, мерцающих в сознании. Я словно видела, как нечто новое материализовывалось у меня перед глазами, рождалось из пены у меня на руках. Да, у меня было отчетливое ощущение – а может, и у Аниты тоже, – что, отмывая кухню, мы создаем что-то новое. Возможно, наше будущее.

* * *