Американка

Крики проснувшегося Умберто слышались в моей темной комнате. Его страдания далеко не были окончены. Боль, как волна, навалилась и на меня. Я даже не пыталась остановить слезы, разрешив им смочить мое лицо, волосы, подушку. Вначале я оплакивала только свое разбитое сердце. Это несчастье пережили миллионы и миллионы за всю историю человечества, но со мной это случилось впервые. Я оплакивала поцелуи и ощущения, которые никогда больше не смогу пережить. Оплакивала потерю мужчины, которого, несмотря на свою молодость и его недостатки, я любила – и только сейчас понимала, как сильно. Я плакала и жалела себя из-за жестокости, с которой он меня бросил, и его бесчеловечных слов. Я оплакивала свою невинность, которой раньше тяготилась, а теперь вспоминала о ней с ностальгией. С самого Раффаэле невинность содрали, как присохший пластырь. Может, это случилось тем вечером в машине, когда стоны театрализованного удовольствия Микеле травмировали его воображение. Сама не замечая, я уже оплакивала и Раффаэле. Жалела мальчика, который пережил побои матери, смерть отца, убийство своего кумира и кто знает сколько всего еще, о чем он не успел мне рассказать. Мои слезы текли свободно, горячие, как кровь, и обильные, словно ликер «кампари» в час аперитива. Я думала, какая жалость, ¡qué lástima! (только сейчас я вспомнила, как называть это по-испански), что единственный выход, который Раффаэле нашел для своего страдания, – это насилие. Жестокость, которая для меня теперь была лишена прикрас. Просто кровоточащие носы, удары в плоть, которые рано или поздно обернутся против него самого. Как он в глубине души и желал.

Глубокая боль пронзила мой живот, вошла в него, как нож, который не резал, а невыносимо давил. Я приподнялась в кровати, рыдая так сильно, что на мгновение мне стало трудно дышать. При попытке вдохнуть я словно втягивала в себя темноту комнаты. Я оплакивала всех несчастных детей, с которыми плохо обращались, одиноких, сирот, больных лейкемией, их матерей и отцов, неспособных спасти их, неспособных любить ни друг друга, ни самих себя. Я оплакивала преступников, проституток, бездомных, брошенных собак, преследуемых охотниками волков, выгнанных из джунглей горилл. Рыдала из-за несправедливости мира и загрязнения планеты. Я всхлипывала из-за одиночества как основополагающего принципа жизни, из-за которого каждая отдельная душа вынуждена была обитать в своем теле, навсегда изолированная от других. Я смотрела вверх и трясла головой, бормоча: «Нет, нет, нет». Мне казалось, я оторвалась от кровати, пролетела сквозь потолок комнаты, крышу дома. Я летела все выше в темное небо, меня засосала ночь, пока я не оказалась в космосе, без скафандра, без связки, которая держала бы меня. Тут царил настоящий холод. Я, голая и согнувшаяся, смотрела на далекую Землю. Это оказалось не прекрасным зрелищем, как рассказывали космонавты, вид Земли ужасал. Моя планета была для меня недоступна, потеряна, я была одна в огромной Вселенной, маленькая и одинокая, как и остальные люди. Мне казалось, теперь так будет всегда.

И все-таки я вернулась. Я вернулась на эту планету, на эту кровать. Не потому что решила проблему или разгадала загадку. Просто я чувствовала, что могу вернуться. Я лежала на спине, накрытая одеялом. Я была истощена, подавлена, но чувствовала странное удовлетворение. В одном я была уверена: слезы еще не закончились, они остались во мне, напоминая водохранилище, которое постоянно подпитывается и к которому у меня в любой момент есть доступ. Я знала, что смогу заплакать снова – по себе, по другим, – когда захочу, даже по заказу. И чувствовала, что в любой момент смогу опять почувствовать это странное сочетание пустоты и насыщения. Дом Аниты молчал. Из-под двери не пробивался свет, никто не стонал. Стояла тишина, от которой звенело в ушах. Я не шевелилась. Я слилась с окружающим пространством, была темнотой в темноте, тишиной в тишине. Стояла глубокая ночь, и я выгнала из себя все мысли, все надежды и страхи. Мне нечего было делать, нечего сказать. Я просто слушала. Мой слух так обострился, что я могла услышать, как паук плетет паутину в углу. Вот я и слушала, не ожидая какого-то знака, ответа или смысла, пыталась уловить какой-то звук в тишине. Шли минуты, и я наконец услышала топот шагов в коридоре и скрип дверных петель.

– Все в порядке? – тихо спросила меня Анита. Я испугалась, что она услышала, как я плачу.

– Да.

– Хорошо, спокойной ночи. – Перед тем как закрыть дверь, Анита попросила: – Завтра напомни мне рассказать о землетрясении.

* * *

Утром 23 ноября 1980 года черепаха Перла неожиданно вышла из зимней спячки и побежала из ванной в кухню. Именно побежала, Анита никогда такого не видела. Добравшись до закрытой двери на балкон, черепаха принялась царапать дверь лапой, желая выйти. Ей открыла мать Аниты, которая переехала к ним в Кастелламмаре после смерти мужа, мир его праху.

– Что она там делает? – спросила Анита и занесла черепаху обратно. Анита быстро закрыла дверь балкона, было слишком холодно и для черепахи, и для нее в одной ночнушке. Но Перла настаивала, мать Аниты ей снова открыла дверь на балкон. Каждый раз Аните приходилось ловить черепаху и возвращать ее в тепло. Только потом она поняла, что им всем нужно было последовать примеру Перлы.

Было воскресенье, когда обитатели квартиры отдыхали, ходили в пижамах и готовили рагу на медленном огне, которое мальчишки просто обожали. Этим вечером Анита должна была поехать в Сорренто с друзьями. Они встречались у нее дома в половине девятого. Но Анита все никак не могла собраться, ее что-то удерживало. Мать в коридоре подгоняла ее:

– Давай, Ани, а то опоздаешь.

Анита стояла в ночнушке в ванной и наносила макияж – один глаз накрашен, карандаш для подводки завис в воздухе, – когда Салли прыгнула на нее.

– Чего тебе? С тобой недавно гуляли, – сказала Анита собаке, которая пыталась подтолкнуть ее к выходу. – Дай хоть второй глаз накрасить!

Тогда Салли оставила хозяйку в покое, схватила мать Аниты за фартук и потащила к двери. Анита успела увидеть эту абсурдную сцену, краем глаза заметить, что хомяк в прачечной как бешеный несется куда-то в своем колесе. Тут раздался грохот. Он был похож на гром или шум огромной волны, но звук был какой-то неестественный и не прекращался. Как будто над их головами пролетали бесконечные самолеты, и на город сбрасывали бомбы. Анита не успела ничего больше расслышать, плитка в ванной начала плясать и взрываться, словно попкорн. Анита побежала к матери. Та сказала:

– Успокойся, Ани, не бойся.