Американка

Казалось, он рад произведенному на меня эффекту.

– Здесь слишком много народа, – сказал он, отворачиваясь от бара. – Пойдем.

Мы пошли по дорожкам, начищенным за десятилетия подошвами ботинок прохожих. С Раффаэле почтительно здоровались, но постепенно знакомых становилось все меньше. Мы направлялись к участку в конце набережной, плохо освещенному, и в итоге оказались почти одни. Иногда теплый соленый ветер сминал стрелки на его брюках и задирал ворот куртки. Под ней ослепительно сверкала белая рубашка, которая была на нем в черно-белой квартире на вечеринке, где он поцеловал меня в первый раз. Память сыграла со мной злую шутку: Раффаэле казался гораздо более притягательным и внушительным, чем я его помнила. Рядом с ним я была похожа на фанатку, серую мышку, смехотворно рассчитывающую на что-то. Я могла бы стоять рядом с Раффаэле в одних трусах, выцветших и изношенных, или раздетой, голой, как любовь. Поочередно он снимал с меня все слои – и вот что оказалось внутри.

Мы дошли до аттракционов, которые уже были закрыты. Добрый дракон сложил крылья, огни вокруг него были погашены. Две белые лошади карусели тянули карету, украшенную звездами, которых в ночи почти не было видно. Раффаэле остановился и посмотрел прямо на меня.

– Почему ты это сделала?

– Что сделала?

– Не притворяйся, что не понимаешь.

Я глубоко вдохнула влажный воздух, готовясь к сцене ревности, этапы которой мне уже знакомы: наказание, допрос, разъяснение, примирение. Но сегодня моя совесть была нечиста, и я не надеялась дойти до последней стадии.

– Я тебе всегда должен все объяснять?

– Ты про Серафино?

– Я про то, – отчеканил он, – что ты меня выставляешь дураком.

– У нас был всего один урок, в баре у парикмахерской.

– А я не знаю, что ли? Я просто хочу знать, почему ты это сделала.

Я ковыряла носком ботинка асфальт – и копалась в своей душе. Я правда встретилась с Серафино, чтобы помочь человеку, который в своем городе рисковал оказаться изолированным? Или это был бунт против Раффаэле, попытка отвоевать собственную свободу? Я копала дальше и нашла еще одно объяснение, сложнее предыдущих. Возможно ли, что я бессознательно дала Раффаэле причину бросить меня? Помогла найти ему мужество в этом море слез, в котором он тонул? Хотела избавить Раффаэле от нарастающей боли следующих трех месяцев? Способна ли я была на такую жертву? Неужели я сделана из настолько крепкого материала? Я не знала. Я вела себя бессознательно, пусть и из сострадания, как будто кто-то гораздо старше и сильнее управлял мной. Эта мысль тревожила меня.

Но вот Раффаэле продемонстрировал всю противоречивость своей натуры. Вдруг он прервал разговор и развернулся на каблуках. Ему на самом деле было плевать на парикмахера с тонкими запястьями. Мне не требовалось ничего объяснять, не надо было спасать его честь. Раффаэле отлично знал, что Серафино гей и что я принадлежу только одному мужчине. Он уже повернулся спиной к морю, чтобы пересечь Виллу наискосок и выйти на главную дорогу. Он был уверен, что я пойду за ним, он слишком хорошо меня знал! И все же, заслышав мои шаги, Раффаэле развернулся и сказал:

– Ты еще здесь? – Он кивнул в сторону. – Иди назад к каруселям.

– Ты не можешь так со мной обращаться! – вырвалось у меня.

– Как?

– Как с собакой!

– Хочешь посмотреть, как обращаются с собакой? Хочешь? Тут нужна палка, – Раффаэле поднял с земли ветку. – Хочешь ее взять? Держи!

Он кинул палку в сторону пляжа, но черный песок смягчил удар и не принес Раффаэле удовлетворения. Он затрясся от гнева, его черты исказились, ноздри начали раздуваться, как у быка. Морской ветер беспорядочно шуршал листьями, словно руки взъерошивали волосы. И на самом деле прядь волос Раффаэле выпала из его набриолиненной прически, когда он наклонился и поднял еще одну ветку. Она со свистом полетела в сторону, ударилась о пень и разлетелась на куски.

– Беги за ней, раз ты собака! – крикнул он с удовольствием, ехидно усмехаясь. Теперь я испугалась, что он может навредить – не мне, а прохожему, бродяге, скамейке – любому, кто осмелился бы приблизиться к Раффаэле в этот момент.

– Я сейчас закричу! Или заплачу! – Я и так кричала, а слезы предательски подступили к глазам, не знаю, от смятения, оскорбления или чего-то еще.

– Иди, реви, как девчонка! Я всего на два года старше тебя, а ты все равно малявка.

Я резким движением вытерла лицо и решительно направилась в сторону «Бара Спаньоло».

– Я ухожу. – Это мое последнее оружие. Я хотела уйти от него, от подруг, от Аниты, вообще уехать из Италии.

– Ну и катись! Мы с тобой больше никогда не увидимся!

Хотя слезы застилали мне глаза и свет фонарей я видела размытыми пятнами, в голове внезапно прояснилось. Это все был спектакль. Раффаэле хотел потерять над собой контроль, как актер Марлон Брандо для каких-нибудь съемок или как бог, который решил превратиться в другое существо с определенной целью. В том, что делал Раффаэле, на самом деле не было жестокости. Его поведение – это рука, которая отталкивает меня, чтобы спасти от лавины или рушащегося дома. Жестокими словами и фразами, которые уже нельзя вернуть, он хотел не сохранить свое достоинство, а спасти свою девушку. Спасти меня от его собственного мрачного мира, от адской жизни, и не только на ближайшие месяцы, а навсегда. Чем жестче, тем лучше. Это был не акт разрушения, а акт высочайшей любви, еще более сильной и глубокой, чем моя. И то, что могло показаться громкой ссорой двух подростков у всех на виду, на самом деле являлось интимной близостью мужчины и женщины. Мы не ссорились, мы занимались любовью – в последний раз. Эта мысль быстро погасла, как звезда на стене нашей квартиры. Боль заполнила мою грудь, ее тонкая рука сдавила сердце. Я, спотыкаясь, побрела вдоль мертвых трамвайных путей, сверкающих в ночи, как клинок шпаги. И тут меня настиг последний удар:

– Этим летом я еду на Миконос

[26]

[Греческий остров, популярный у туристов.]

!