Американка

– А я хочу умереть господином, – заявил Раффаэле, все так же уставившись в темнеющий потолок.

Я чувствовала, что он находится далеко от меня, глубоко в своих мыслях. Чтобы вернуть его, я его поцеловала. Мы долго целовались, пока первые звезды не показались в дырах ставен, пока мы не насытились нашим одиночеством и темнотой.

– Я провожу тебя, – сказал Раффаэеле. – Мне скоро надо будет собираться.

– Куда?

– В парк.

* * *

Дом сестры Раффаэле не обрушился ни в тот раз, ни позже. Из него пропали оконные рамы, детские кроватки, а громоздкая мебель – диван, двуспальная кровать – остались. День за днем дом держался. Раффаэле даже не боялся оставлять мотоцикл у укрепленного лесами входа. Мы ходили по дому свободно, иногда босиком, пили воду из-под крана и пользовались туалетом. Я стала свободнее обходиться со временем. Однажды вечером я не успела прийти домой раньше Аниты, не оставив записку и не предупредив ее.

Анита была в ярости. Она ждала меня на кухне, уперев руки в боки, сжав губы в одну линию, словно рот был зашит. Анита приоткрыла рот, только чтобы выстрелить тремя маленькими и твердыми, как пуговицы, словами:

– Где. Ты. Была.

– Извини, Анита, я забылась, не посмотрела на время. Не хотела тебя волновать. – Я рассказала ей все как было, разве что не упомянула, что дом считался аварийным. Я верила, что Анита меня поймет. Кто лучше нее может понять наше с Раффаэле желание побыть вдвоем, наше стремление найти спокойное место, где мы бы могли встречаться? Разве это не лучше, чем вечеринки с алкоголем и взрослыми?

– Ты знаешь, что он из дурной семьи? – спросила Анита.

– Ты, наверное, путаешь с той другой семьей. Раффаэле из бедной семьи, его отец был рабочим.

– При чем тут его отец? Как бы они ни хотели реорганизовать Каморру, это тебе не Коза ностра. Тут нет династий, как в «Крестном отце», тут власть не передается из поколения в поколение. Каморра – это текучая преступность, она собирается и растворяется постоянно. Множество разных кланов, которые все время создают новые союзы. Семья, которая раньше всем управляла, сейчас может ничего не значить. Они убивают друг друга из кровной мести, поэтому в Кастелламмаре все время перестрелки, на наших улицах всегда кровь. Все хотят быть альфа-самцами и грызутся, как волки. – Анита бросила быстрый взгляд на собачью подстилку в углу. – Пардон, Салли. Волки гораздо лучше их. Это варвары, люди без совести, которые пойдут на все, лишь бы управлять поставками.

– Какими поставками?

– Какими поставками, Фри? Я говорю о наркотиках, проституции, грязных деньгах, взятках. Это все не шутки. Если бы только твоя мать знала, с кем ты проводишь время! Кто ей скажет, что твой парень из набирающей силу семьи каморристов?

– Раффаэле не каморрист, – сказала я, но червь сомнений скрутил мне живот.

– Ах, он не каморрист? – Голос Аниты был полон сарказма. – Знаешь, я тут навела справки и узнала про твоего Рафаэля много интересного. Что он ведет себя вызывающе, ходит в фирменных шмотках, что у него новый мотоцикл, за который ему явно пришлось выложить кругленькую сумму. Знаю, что другие зовут его Раф, что он пугает людей и любит подраться, а одного человека избил так, что тому пришлось лечь в больницу. Знаю, что он не учится там же, где Гонконг, зато после школы они часто встречаются и вместе нюхают кокаин. Вот такой у них культурный обмен!

Стыд, как холодный мучительный яд, разлился по моему телу. Как же мало я знала о Раффаэле. В отчаянии я попыталась ухватиться за неточность в речи Аниты, хотя и не имеющей никакого отношения к делу.

– Хуанг.

– Что?

– Тайванца зовут Хуанг.

– Хуанг, Гонконг, какое мне дело до него! Мне есть дело до тебя! И я должна тебя защищать.

Она говорила с материнской заботой. Боль внутри меня чуть отступила, и я поняла, что именно меня так задело. Кокаин. «Белая дама». У меня было такое чувство, будто меня предали. Но правда ли это? Я никогда не видела Раффаэле ни под кайфом, ни пьяным. И мне сложно было поверить, что такой на вид хрупкий и безобидный Хуанг может употреблять этот наркотик для богачей. К тому же если Раффаэле и правда принадлежал к семье влиятельных каморристов, зачем он так старался самоутвердиться? Почему так хотел стать кем-то? Нет, Анита не знала его так, как знаю я. Она видела только фасад, поэтому думала, что сердце у него не волчье. Примерно эти слова я сказала Аните, пытаясь защитить Раффаэле. Но я не могла отрицать его склонность к насилию. Я не понимала и не разделяла это его качество. Однако чувствовала самым далеким черным уголком моей души, что мне оно нравилось. Оно меня возбуждало. Но даже самой себе я не формулировала эту мысль словами: это ощущение оставалось где-то на уровне подсознательного.

– Тут вопрос даже политический, – продолжала Анита. – В этом мире ты должна выбрать сторону. Ты с кем: социалистами или фашистами? Рабочими или эксплуататорами? Хорошими или плохими?

– А как же Сократ, Анита?

– При чем тут Сократ?

Я посмотрела ей прямо в подкрашенные голубым карандашом глаза.

– Как же его слова о добре и зле? О черном и белом? О том, что надо думать своей головой?

Я видела, как она колеблется, как дрожат эти глаза, словно покачивающиеся лодочки в море. Анита молчала. Потом она сделала странный жест. Подняла руки, словно хотела сжать воздух передо мной, и зарычала, как собака, которой угрожают. А потом вышла из кухни, красноречиво топая шлепанцами.

Невероятно, но я выиграла. Я переспорила Аниту с помощью ее же рассуждений. Разъедающий меня изнутри яд растворился, и мое тело заполнило неожиданное удовольствие. Наверное, так чувствовал себя Умберто после хорошей ссоры с матерью.

* * *

Чтобы я прониклась экуменическим духом или почаще бывала дома, Анита пригласила на обед не только Хесуса, но и других ребят из нашей группы. Я позвала Сиф, а не Бренду, с которой мы не были так близки. А еще я боялась, что Бренда для Аниты станет еще одной американской дочерью. Но когда за столом Анита засыпала Сиф вопросами про Швецию, я поняла, что национальность тут ни при чем. Для Аниты мы все – американские дети, бездомные найденыши. И наше присутствие пробуждало в ней страстное желание увидеть мир, любопытство, с которым она родилась. Это желание было настойчивым, как река, которая точила камень и прорывалась к морю, и неумолимым, как колеса поезда, везущего пасту на север.