Американка

Сначала я оскорбила дом Тицианы своим присутствием и пристальным взглядом. Теперь я лежала, прижавшись к ее брату с опьяняющей уверенностью в том, что перешла черту. Диван скрипел под нами, а может, это был пол, или стены, или хрупкий фундамент. Мы прижимались друг к другу и долго целовались, глубоко проникая друг в друга. Мы лежали на тонком льду озера, который мог проломиться в любой момент, достаточно одного резкого движения. Мы могли продавить диван одним весом наших тел, растопить его нашим теплом. Мы могли погибнуть, но в это мгновение важно было только одно: мне не хватало Раффаэле, а ему – меня. Он признавался в этом поцелуями, беспорядочными движениями рук, пытающимися расстегнуть мою куртку, обвивающими меня ногами, которыми он цеплялся за меня, словно боялся упасть.

– Это мой замок, – прошептал он мне на ухо. – А ты моя принцесса.

Раффаэле трогал мои спутанные волосы и мятый свитер, гладил меня по спине, по груди. В его крупных руках я казалась маленькой, но это было приятно, меня легко можно было поднять и повернуть. Весь дом оказался в нашем распоряжении. Да, тут опасно и горела всего одна лампочка в коридоре, освещая банановые стены, но у нас имелись ключи, и сейчас этот дом – наш. Теперь я знала, чего хотел Раффаэле, знала, чем все закончится, и по моему телу пробежала крупная дрожь.

– Ты и правда боишься, – произнес Раффаэле задумчиво.

– Может, я просто замерзла.

– Но разве у вас в Чикаго зимой не высоченные сугробы?

– Да, но в квартирах всегда есть отопление.

– Вот черт, а мы еще и печки все унесли.

– А тебе разве никогда не бывает холодно?

– Нет, я дрожу, только когда мне страшно.

– И кто тебя пугает? Старушки?

– Не только, – ответил он и провел большим пальцем по моей нижней губе. – Я боюсь привидений.

– Мы все боимся привидений.

– Мой отец не боялся.

Его отца звали Винченцо, но все называли его Энцо. В молодости он был очень беден, у него всегда были дырявые ботинки и дырявые карманы. Его жизнь была ускоренным курсом по искусству выкручиваться. Поэтому, когда отцу Раффаэле предложили работу ночного сторожа на кладбище, куда часто заявлялись воры, он не задумываясь согласился. Старое кладбище располагалось недалеко от города, рядом с железнодорожными путями, по которым проходил поезд, соединяющий Граньяно с остальным миром. Ночью на этом кладбище пропадали вазы с цветами, фотографии усопших в рамках, четки – в общем, все, что можно было унести. Для голодного человека нет ничего святого. Энцо и его другу не полагалось оружия. Они просто должны были спать под открытым небом на видном месте. Иногда чтобы напугать людей, достаточно вести себя уверенно, главное – нельзя сомневаться. Если начнешь колебаться – все пропало.

Отец Раффаэле предложил напарнику провести первую душную летнюю ночь в капелле из прохладного и гладкого мрамора. Но напарнику не хотелось спать на мертвецах. Поэтому друзья расположились неподалеку, на колкой траве посреди освещенных свечами могил. Энцо делал вид, что спит, рассматривал маленькие оранжевые огоньки, которые пульсировали в неподвижном воздухе, и слушал стрекотание соревнующихся друг с другом сверчков. На самом деле Энцо следил за другом, который лежал к нему спиной. Когда тот наконец захрапел, Энцо встал и тихонько прошел к капелле. Там он начал стонать, как будто у него болит душа, и размахивать руками, что издалека выглядело как движение отрезанных конечностей. А потом как ни в чем не бывало Энцо снова лег рядом с другом на траву.

– Энцо, Энцо, – прошептал его товарищ, – проснись, в капелле кто-то есть.

Энцо притворился сонным:

– Что?

– Не знаю, там что-то движется и стонет.

– Вор?

– Нет, – ответил толком не проснувшийся друг, – да нет, наверное, ничего там нет. – Через несколько минут он снова заснул.

Энцо встал и опять пошел в капеллу, где принялся размахивать руками и завывать еще громче. На этот раз не было нужды возвращаться к другу: тот вскочил и убежал с кладбища, крича от ужаса. Энцо провел остаток ночи в капелле. Там он и спал все время, пока был сторожем, получая оплату за двоих.

– Вот каким был в молодости мой отец. Принимал любой вызов. Он был смелым, изобретательным, обаятельным. Он понимал людей, умел смотреть им прямо в душу, поэтому ему легко было убедить других принять его сторону. Отца любили, он никогда не выходил из себя и держал свое слово. У него были все качества, чтобы стать настоящим господином. Он мог стать хозяином Кастелламмаре, если б захотел. – Раффаэле смотрел в потолок, положив руку на свой высокий лоб. – Но он так и остался никем.

У Винченцо не было ни правильной фамилии, ни знакомств. Он стал отцом семейства и нашел работу на цементном заводе, этом промышленном реликте, который сейчас кишел контрабандистами, мошенниками и огромными крысами. Наверное, я видела этот завод, проезжая по дороге в Сорренто. Он как будто прощался с Кастелламмаре, уподобившись поднятому пальцу. Завод закрыли после многочисленных ни к чему не приведших забастовок. Раффаэле тогда было шесть лет, и отцу приходилось кормить восемь ртов. Но это были семидесятые, время абсолютного владычества харизматичного Кутоло

[21]

[Раффаэле Кутоло – известный босс итальянской мафии, основатель ветви Каморры – Новой Организованной Каморры.]

. Тогда безработица оборачивалась новыми возможностями. Можно было присоединиться к организованной преступности, ухватить один из шансов, которые свистели в воздухе, как пули, и исчезали, как снежинки. Но жизнь уже потрепала Энцо, он уже отдался во власть профсоюзов, святых и сомнений. Да, его руки, которые гладили детей по голове, были чисты. Этими руками он клал в карман Раффаэле пятьсот лир. Банкноту, на которой была изображена греческая нимфа, готовая превратиться в источник воды, только бы отдаться красавцу-преследователю и не потерять девственность

[22]

[Речной бог Алфей был влюблен в нимфу Аретусу. Богиня Артемида превратила убегающую от преследователя нимфу в источник.]

. Энцо снова устроился рабочим на фабрику по переработке томатов. За год до того, как у него появилась бы другая возможность – в Ирпинии случилось землетрясение и потребовались строители – Энцо умер от инфаркта прямо у металлического конвейера фабрики. Его лицо казалось покрытым кровью, как будто кто-то выстрелил в него в упор. На самом деле это были просто пятна от очищенных помидоров. Энцо мог перевернуть мир, а умер ничтожной смертью, смертью женщины, смертью раба.