Американка

За дверью открылся темный проход, где не было даже аварийных огней. Мы двинулись вперед на ощупь и натыкались друг на друга в слабом свете, льющемся из зарешеченного окна. Дошли до винтовой лестницы, аккуратно спустились по замысловатым ступеням. Нам точно не следовало здесь находиться. Но куда бы мы ни шли – может, прямо вверх в небо, – у меня было такое чувство, что назад пути нет и что мы идем по единственно возможной дороге. Поэтому, когда на лестничном пролете мы оказались перед второй дверью, на сей раз новой и металлической, я с болью поняла, что вечер закончился, и я никогда не увижу, какие еще сюрпризы этот незнакомец приготовил для меня. Однако дверь медленно открылась, и мы окунулись в ночь, полную ярких огней и пронизывающей сырости.

– Эту дверь на ключ можно не закрывать, – сказал Раффаэле, и я снова увидела его улыбающееся лицо. – Сюда и самый ловкий ниндзя не залезет. Ни Брюс Ли, ни Гонконг.

Мы стояли на крепостной стене, которая отходила под прямым углом от башни замка. Внизу горели огни вечеринки, откуда мы давно ушли. Музыка и смех доносились до нас издалека, словно из-под стеклянного купола. Мы двинулись по узкому проходу, держась руками за холодные камни ограды. Я посмотрела вниз и сразу поняла, что это было ошибкой. Справа каскадом спускалась вниз оливковая роща. Пушистые кроны ее близко посаженных деревьев были похожи на измятую постель, которая с легкостью подхватила бы тебя, если в нее упасть. А вот слева находилась головокружительная пропасть.

– Тут проходила старая граница города. Так говорят, по крайней мере. Раньше стена вела прямо к морю, где соединялась с другой башней.

И правда, череда ступенек плавно спускалась к порту. Множество огней освещали судоверфь, пирсы тянулись в черный залив, словно щупальца гигантского ненасытного кальмара, который бдит и освещает ночь оранжево-персиковым цветом. Но вот стена закончилась, и ее край навис над пустотой. Мы остановились. Казалось, мы стоим на носу корабля, невидимые волны вот-вот потопят наше утлое суденышко, а за нашими спинами, как цунами, как гора черной воды, возвышалась Фаито.

– Представь, сколько крови, сколько смертей и разрушений видели отсюда часовые прошлого. Вражеские солдаты пускали огонь и стрелы, сарацинские пираты высаживались у берега, брали штурмом замок, убивали, угоняли людей в рабство… Представляешь?

Раффаэле стоял сзади, защищая меня от легкого ветра или от своих слов, которые порождали в воображении жестокие сцены. А может, он просто хотел, чтобы я лучше рассмотрела невероятную панораму. Тут было так красиво, что я не находила слов. Интересно, это и есть его сюрприз? И скольких девушек он приводил сюда полюбоваться закатом?

– Тебе холодно. – Это был не вопрос, а констатация факта. Раффаэле стоял так близко, что ощущал, как дрожь пронизывала мою спину и бедра. Он снял плащ из шкуры мамонта, накинул его на мои плечи и обнял, чтобы согреть. И сказал мне прямо на ухо:

– Я живу там внизу, где кончается порт.

– В старом центре города?

Я почувствовала, что он кивнул, его подбородок прижался к моему виску, к моим спутанным ветром волосам. Я не должна была позволять обнимать себя, мы только познакомились. Я еще не понимала, нравится ли он мне или отталкивает, но меня словно парализовало, и не осталось сил развязать горячий узел наших тел.

– Мой дом отсюда не видно, но его можно услышать.

– В каком смысле?

– Ш-ш-ш, – прошептал он. – Прислушайся… слышишь?

– Что, вечеринку?

Раффаэле отодвинулся от меня и крикнул в пустоту:

– Да не слушай ты эту дерьмовую музыку, она нравится только избалованным деткам, которые выпендриваются вместо того, чтобы укладываться спать в свои чистые кроватки! – И добавил уже нормальным голосом: – Нет, слушай Везувиану.

Он был прав. Где-то внизу раздавалось успокаивающее шуршание поезда, казалось, что из рук выскользнула лента или развязался пояс от халата. Я услышала ритмичный стук, напоминающий поскрипывание кресла-качалки.

– Теперь я слышу.

– Пути подняты на сваи и проходят как раз рядом с моим домом, поезда мчатся прямо у нас над головой. Моя мама наполовину глухая и не замечает их, но я их слышу в любой час дня и ночи.

– Как красиво, – я сразу поняла, что сказала глупость. Если ты живешь в опасной зоне оползней и вряд ли спишь на шелковых простынях, скорее всего, звук поезда не навевает сон, а прогоняет его.

Раффаэле не ответил, его охватила какая-то печаль. Я не видела его лица и уж точно не понимала, что происходит в его странной голове. Изменение настроения я ощутила в его теле – так же, как он без слов понял, что я замерзла. Я почувствовала, как под плащом он застыл, дыхание его стало более коротким, руки ослабили хватку.

В конце концов он сказал:

– Это последний ночной поезд в Сорренто.

Было уже действительно поздно. Пора было спускаться, возвращаться в реальность, найти телефон… Раффаэле предложил проводить меня домой, и я, наперекор любому здравому смыслу, согласилась.

* * *

Хоть Раффаэле и поклялся, что у него есть права, за руль сел его друг, слишком взрослый, чтобы ходить на вечеринки к старшеклассникам. Он курил в тяжелом молчании, как отец, который долгие часы ждал у калитки своих детей. Другой друг Раффаэле, сидящий впереди, нарядился на карнавал, но без особых усилий. На его голове красовалась ковбойская шляпа, на шее был повязан платок, остальная же одежда выглядела обычно. А вот пистолет казался настоящим.

Я заняла место сзади, мне было холодно на сиденье из кожзаменителя. Приоткрытое окно вытягивало сигаретный дым, а взамен швыряло внутрь салона безжалостный ледяной воздух. Раффаэле сидел рядом, но забрал у меня свой плащ из шкуры мамонта. Я исподтишка бросала на парня взгляды. Тем временем мы спускались к подурневшему ночью городу. В это время суток Кастелламмаре потерял свое очарование: яркий свет фонарей подчеркивал каждую трещину на стенах домов, каждую надпись на запертых ставнях, каждую пластиковую бутылку на мостовой. Машина скользила по пустынным улицам, желтые полосы, треугольники и ромбы света рисовали сложный узор на лице Раффаэле.

«Ковбой» и «дикарь» разговаривали на неаполитанском диалекте. Я прислушалась, только когда уловила имя Марии Джулии.

– Видел, какую физиономию скорчила эта чертова святоша, когда увидела, что американка уходит с нами? – Парни с театральной точностью спародировали голос Марии Джулии и ее презрительный тон. «Бедная Клеопатра, она потеряла свое королевство!»