Страница 217 из 266
— У вас у самого в полицейском участке неплохой кофейный аппарат, Теодорос, — заметил Смолев, искоса поглядывая на раннего гостя. — И сорта кофе отменные. Я помню, вы меня как-то угощали отличным эспрессо Мауро, кажется? Но, судя по тому, что вы им сегодня утром еще не воспользовались, в участке вы еще не были. Отсюда я делаю вывод, что результаты экспертизы еще не готовы, — иначе вы непременно сначала заглянули бы к экспертам, а потом уже ко мне на виллу. Думаю, что вы из госпиталя проследовали прямиком сюда, я прав? Отчего же такая спешка, дорогой старший инспектор? Что вы скрываете во внутреннем кармане пиджака? Заключение патологоанатома? А не достаете его потому, что боитесь мне за завтраком испортить аппетит? Доставайте! Во-первых, я уже почти закончил завтракать, а во-вторых, у меня луженый желудок.
— Вы очень проницательны, Алекс, — вздохнул старший инспектор и сразу весь как-то сник. — У меня такое ощущение, что я запутался. Знаете, как бывает порой? Ищешь ниточку, которая помогла бы распутать весь клубок, а ее нет, — так большая часть времени уходит именно на то, чтобы ее найти.
— А здесь? — поинтересовался Смолев с улыбкой, наливая в свою кружку еще кофе из металлического кофейника.
— А здесь этих ниточек торчит из всех щелей неограниченное количество, — бери и тяни за любую! — устало и немного раздраженно махнул рукой полицейский. — Но начинаешь тянуть — они все короткие и рвутся, как гнилая пряжа!
— Да вы поэт, старший инспектор! — шире улыбнулся Смолев. — Ну, расскажите, что же вас смущает?
— Хорошо, — решился Антонидис и достал из внутреннего кармана пиджака сильно помятый лист бумаги формата А4, сложенный вдвое, развернул его на скатерти и смущенно разгладил ладонями. — Вот, послушайте заключение патологоанатома: «…причина смерти — кровоизлияние в мозг вследствие закрытой черепно-мозговой травмы». Другими словами, убитого ударили сзади по голове…
— Или он ударился обо что-то сам, — продолжая за инспектором фразу, предположил Смолев. — Такого тоже нельзя исключать. Что пишет патологоанатом о характере раны? Есть какие-то зацепки?
— Да, да, вы совершенно правы, — покивал инспектор. — Такое тоже вполне могло быть. Мог, конечно, и сам… Если не принимать во внимание слова убитого, сказанные перед смертью. Как вы помните, он произнес: «Меня убили!», ведь так указано в тех показаниях, что вы дали в участке.
— Безусловно, среди всего остального, он сказал и это, — подтвердил Смолев. — Я это прекрасно помню. Но что все-таки патологоанатом сказал о ране? Наверняка это есть в его заключении. Пожалуйста, прочтите мне, инспектор: я пока не так силен в греческом и не хотел бы упустить важные нюансы.
— О ране? Это вот здесь, я переведу! — полицейский ткнул пальцем в нижние строчки заключения о вскрытии. — Вот, пожалуйста: «…удар нанесен сзади, тяжелым тупым предметом с неровными и шершавыми краями».
— Что бы это могло быть? — пробормотал Смолев. — Дубинка? Обрезок деревянного неоструганного бруса? Хотя, нет… В таком случае, врач обнаружил бы в ране щепки. «Неровные края»… Скорее, камень? Что-то это все не слишком похоже на заранее спланированное умышленное убийство, вам так не кажется, Теодорос?
— Да, я тоже обратил на это внимание, — произнес Антонидис, обрадованный тем, что Смолев своими рассуждениями подтвердил ход его мыслей. — Если бы это было заранее спланированное убийство, убийца воспользовался бы огнестрельным или холодным оружием, ядом, наконец, хоть сейчас это и редкость в наши дни. Но камнем?! Бить камнем по голове, и где? На набережной? При таком количестве людей, которое там находится в это время? Патологоанатом заявил, что, судя по объему скопившейся крови в головном мозге, удар нанесен за десять, максимум — за пятнадцать минут до того, как Холландер появился у вашего крыльца.
Алекс помолчал, прикрыв глаза, задумчиво массируя левый висок средним и указательным пальцами и слегка морщась, словно от головной боли.
Старший инспектор, зная за ним эту привычку, деликатно отвернулся. Его внимание привлекли пиалы с фруктовым вареньем, стоявшие на подносе. Едва он отломил небольшой кусок свежего домашнего хлеба и, намазав его вареньем из айвы, отправил в рот, как Смолев, что-то обдумав, обратился к нему снова.
— Десять — пятнадцать минут, говорите? — переспросил Смолев у жевавшего с наслаждением старшего инспектора, который от неожиданности попытался быстро проглотить хлеб с вареньем и едва не поперхнулся.
— Ну, ну, Теодорос, не спешите, это же наше фирменное «глико ту куталью» от «йайи»
[46]
[«варенье от бабушки» — Смолев, еще плохо зная греческий, иногда мешает греческие слова с английскими (прим. автора)]
. Второго происшествия на своей вилле за одни сутки я не вынесу. Не подавились? Вот, запейте водой! Все в порядке?
— Да, да, благодарю вас! — покраснев, ответил Антонидис.
— Ну и слава Богу! Так вот, я помню, что Холландер физически был очень слаб. Сколько лет было профессору? Семьдесят два? Не думаю, что человек в семьдесят два года, получивший оглушительный удар по голове, способен за десять-пятнадцать минут уйти куда-то далеко от того места, где на него напали. Предполагаю, что он прошел одну, от силы две улицы, прежде, чем вышел на Апиранто. И, скорее, он шел к морю, чем наоборот.
— Почему вы так считаете? — заинтересовался начальник криминальной полиции острова, задержав руку с чайной ложечкой над очередной плошкой с вареньем. — Почему не от моря, с парома, например? Паром пришел всего за пару часов до того, как вы его нашли, или, скорее, он нашел вас… Он мог получить травму, сойдя с парома, если преследователи выследили жертву и в каком-то темном переулке… Ну, вы меня понимаете!
— Да, да, старший инспектор, — подтвердил Смолев, без тени улыбки. — Скорее всего, так и было, именно «в темном переулке», как вы и сказали. Таких переулков в Хоре хватает… Только шел он все-таки не от моря, а к морю! По крайней мере, после нападения — точно!
— Но почему? — недоумевающе поинтересовался Антонидис.