Страница 216 из 248
— Гильермо, друг мой, а что мне было терять? Дож посчитал, что риск невелик, когда два посольства, отправленные ранее, вернулись благополучно, хоть и с пустыми руками. Мы надеялись, что Мария пойдет мне навстречу: она одна тогда проявила ко мне если не сострадание, то хотя бы сочувствие. Но мы не успели. К нашему приезду в Константинополь и она, и ее сын уже были мертвы, а еще четыре тысячи венецианцев, гремя цепями, отправились к туркам в рабство. Снова сынов Республики продали, как скот! И тогда я поклялся, что отомщу.
Старик сжал руки в кулаки и потряс ими в воздухе.
— Отомщу, чего бы мне это ни стоило! — больной закашлялся и какое-то время не мог остановиться.
Встревоженный лекарь подал ему микстуру на серебряной ложечке. Тот быстро и нетерпеливо проглотил лекарство, запил глотком вина и продолжил.
— Через десять лет меня избрали дожем. Это был час моего триумфа! И с того момента, Гильермо, не было часа, чтобы я не мечтал покарать этот проклятый город. Я думал об этом непрерывно, и когда давал клятву дожа,
[73]
[коронационная клятва дожа при вступлении им в должность, в которой оговаривались его обязательства по отношению к Венецианской Республике — прим. автора]
и когда бросал драгоценный перстень в морские волны,
[74]
[Традиция, означающая ежегодное «обручение дожа с морем». каждый год дож бросал освященное кольцо в море со словами Desponsamus te, mare — «Мы женимся» — прим. автора]
и когда затем стоял торжественную мессу в Сан-Николо. Эта мысль жгла меня изнутри все эти годы, словно эхо той боли, что довелось мне испытать, заглянув в «волшебный кристалл» Мануила.
Дандоло время от времени делал небольшую передышку, переводя дух, и снова продолжал, словно боялся, что не успеет сказать главного.
— И поэтому я радовался всей душой и возблагодарил Господа нашего, когда прибыли послы от франков,
[75]
[Послы от крестоносцев из Франции — прим. автора]
поэтому я взял крест
[76]
[Согласился участвовать в Крестовом походе — прим. автора]
и кинул клич по всей Республике о том, что ни один венецианец не имеет права торговать, пока боевой флот не будет построен, а из собственных средств снарядил пятьдесят боевых галер! И моя собственная галера шла в бой, как на праздник: серебряные трубы трубили, и кимвалы гремели по-праздничному!
— Да, я помню, господин, — склонив голову, проговорил Гильермо. — Она была великолепна: вся была затянута алым шелком и украшена парчой, а над вами был раскинут алый парчовый балдахин. И все — знатные люди, клирики и миряне, малые и великие — испытывали при отплытии великую радость! Ведь флота такого никогда не видели и о таком не слышали. А затем на корабельные башни поднялись все священники и клирики и пели Veni creator spiritus.
[77]
[лат. «Приди, Дух животворящий», католический гимн — прим. автора]
И мы все до единого плакали от счастья.
Два старика надолго замолчали, снова переживая события, о которых шла речь. Огонь одной свечи, что находилась ближе всех к раскрытому окну, вздрогнул, заметался под порывом ветра, и свеча с шипением погасла. Дож сложил руки на груди, лицо его было печальным.
— И в походе я делал все, чтобы добиться своего, — сказал он. — Мне не в чем себя упрекнуть: ни в недостатке упорства, ни в старческой слабости, ни в трусости. Ты помнишь, Гильермо, как под стенами Константинополя во время битвы, когда наш флот, казалось, ничего не мог поделать, и многие стали медлить со штурмом, я потребовал высадить меня — слепого старика! — на сушу первым, с моим штандартом и знаменем Венеции, чтобы другие венецианцы устыдились бы собственной нерешительности и бросились бы в бой. Так и произошло!
— Это был великий подвиг, мой господин, — благоговейно подтвердил Гильермо, снимая высохшую повязку с пылающего лба больного и меняя ее на влажную. — Благодаря вашей храбрости в тот день венецианцы решились на приступ, — и стена была взята.
Дандоло протянул руку, нашел руку лекаря и крепко сжал ее, словно давая знак, что сейчас скажет что-то очень важное. Лекарь приник ближе к умирающему.
— Скажи мне, Гильермо, — дож впервые за все время повернул восковое незрячее лицо к собеседнику. — Теперь этот проклятый город захвачен и разорен, и кладовые Республики наполнены до краев золотом, серебром, драгоценными камнями и другими богатствами. Никогда казна Венеции не была столь полна. Земли Венеции многократно увеличились, пополнившись новыми завоеваниями, а торговле на море и на суше более ничто не угрожает. Даже кони имперского ипподрома,
[78]
[Знаменитая квадрига — четверка коней из позолоченной бронзы. Была вывезена с другими драгоценностями из Константинополя в Венецию и украсила фронтон Собора Святого Марка — прим. автора]
моими стараниями, украшают теперь фронтон Собора святого Марка. Но все равно в душе я чувствую какое-то беспокойство. Скажи мне, старый друг, — Дандоло приподнялся на подушках, по-прежнему сжимая руку лекаря, — был ли я прав, что убедил франков отказаться от задуманного похода в Иерусалим и захватить Константинополь? Не погрешил ли я против своей совести? Не подвел ли я Республику, запятнав ее честь и достоинство? Нет ли на мне греха перед ней? Про мои грехи перед Господом мне расскажет священник, уверен, он найдет что сказать… А сейчас я хочу услышать голос старого друга. Что же ты молчишь, Гильермо? Прав ли я был — или ошибался? Прав ли я был, или в своей ненависти и жажде мести старый слепец подвел всех вас? — и, отпустив руку собеседника, дож, словно обессилев, откинулся на подушки и замолчал.
Ошеломленный и изумленный таким вопросом, старый лекарь опустился на колени у кровати умирающего, взял его правую руку в свои ладони и почтительно поцеловал.
— Никто из живущих на свете не сделал бы на вашем месте для чести, славы и богатства Венеции больше, чем сделали вы, мой господин, — торжественно произнес Гильермо, все еще стоя на коленях и медленно подбирая слова. — Вы, синьор, великий дож в каждом вашем помысле, каждом поступке и каждом слове. И больше мне нечего сказать.
В большую залу, где стояла кровать с балдахином, в сопровождении капитана галеры вошли и почтительно замерли в скорбном молчании с обнаженными головами два человека. Лекарь склонился над умирающим и произнес: «Ваши сын и племянник, мой господин!» Старик снова откинулся на подушки и покачал головой. «После. Сперва священника, — сказал он. — Пошлите за ним, я готов! Пусть мой сын и племянник подождут за дверью.»