Страница 215 из 248
— Несколько часов, мой господин, — помедлив, безнадежно произнес старик, стискивая руки и глядя на своего правителя с болью и состраданием.
— А точнее? Я доживу до рассвета? До него часа три-четыре, что скажешь?
— Если бы это было в моих силах, — растерянно начал было лекарь, но Дандоло прервал его слова повелительным жестом.
— Ясно. Не трать напрасно слов. Не доживу. Пусть так. Но пара часов у меня все же есть. Это целая вечность. Я все успею. Пошлите за Томмазо Морозини. Пусть он совершит надо мной последнее помазание…
[71]
[Последнее Помазание есть Таинство, в котором при помазании тела святым елеем и молитвою священника призывается на умирающего и тяжелобольного Божия благодать, исцеляющая душевные и телесные болезни — прим. автора]
Дож Светлейшей Республики
[72]
[одно из названий Венеции — прим. автора]
не имеет права нарушить обычай… А пока священник не появился, я хочу поговорить с тобой. Исповедуюсь я тебе, а патриарх все равно отпустит мне грехи… Дай мне только прежде глоток доброго вина, а то в горле пересохло. Вот так, — удовлетворенно произнес он, возвращая пустой бокал лекарю, — хорошо. Возьми свой скрипучий стул, что стоит в том углу, и поставь его рядом с кроватью. А теперь садись. Хорошо.
Старик откинулся снова на подушки и сложил руки на груди. Неясная улыбка блуждала по его лицу, словно старик что-то вспоминал из своего сна.
— Скажи, Гильермо, — начал он, — ты помнишь наше с тобой первое посольство в этот проклятый город? Помнишь? Это было тридцать с лишним лет назад. Ты помнишь императора Мануила? О, это был редкий мерзавец. Весь их проклятый род Комнинов — редкие мерзавцы, убийцы и предатели…
— Помню, господин, — кивнул старый лекарь. — Дож Витале Микель отправил вас в посольство, а вы взяли с собой меня, недостойного. Дело было сразу после того, как Мануил бросил в тюрьмы тысячи венецианцев, живших в Константинополе. Какая немыслимая жестокость! Помню плач, стоявший над Венецией, он не прекращался ни днем, ни ночью. Когда вы решили взять меня с собой, я чуть не умер со страху. Помню, что молился святому Марку каждый день нашего пути и пребывания здесь.
— Да, ты не верил, что Мануил отпустит нас живыми, — слабая улыбка снова показалась на губах больного. — Честно говоря, и я не верил. Но базилевс пощадил нас, лишь сыграв с послом Венеции дурную шутку…
— Очень жестокую шутку, — горько произнес лекарь, понурив голову. — Я помню, как вы стонали и мучились, когда вернулись из Влахернского дворца. Ваши глаза кровоточили, а я неделю менял вам примочки, но и они в итоге оказались бессильны. Все эти годы я не осмеливался побеспокоить вас вопросом, мой господин, но сейчас… Что произошло тогда во дворце?
Старик лежавший на кровати снова печально улыбнулся своим воспоминаниям.
— Ты помнишь, Гильермо, какой ясный и солнечный день был тогда? Нет? А я запомнил. Запомнил на всю жизнь. В тот день я видел солнечный свет в последний раз. Император, помню, принял меня милостиво и благожелательно выслушал мою просьбу восстановить дружеские отношения между Венецией и Константинополем. Я молил его выпустить из тюрем тысячи венецианских купцов, что все еще томились в узилищах. Я говорил и говорил, стараясь убедить его, что Республика может стать ему надежным союзником, ведь будущее неясно нам обоим. Выслушав меня, Мануил рассмеялся и сказал: «Грядущее знать никому не под силу. Но вчера мне принесли волшебный кристалл. Говорят, что каждый, кто заглянет в него — сможет увидеть свое грядущее, если он достаточно силен духом и отважен для этого. Достанет ли духу у посланника Венеции, чтобы узнать что его ожидает?»
— Неужели вы согласились? — поразился лекарь, горестно качая головой.
— Да, Гильермо. Мануил не оставил мне выбора. Мы вышли на балкон, и я заглянул в его «волшебный кристалл» — большой кусок полированного стекла, стоявший на бронзовом треножнике, — в надежде, что Мануил смягчится и заключенных выпустят на свободу. Цель нашего посольства будет достигнута, а мы вернемся домой. Но я был глуп и самонадеян. Луч яркого солнца, попавший в линзу, за мгновение выжег мне глаза. Все вокруг погрузилось во тьму. Я кричал от боли и страха, но в ответ лишь слышал дружный смех императора и его придворных.
— Я помню, как вас вывели под руки два смеющихся стражника и оставили одного перед воротами Влахернского дворца, — проговорил лекарь, утирая набежавшую слезу. — Когда я увидел, в каком вы были состоянии, мой господин, сердце мое перевернулось в груди…
Собеседники помолчали. Дандоло снова протянул руку к бокалу, что стоял рядом на подносе, и сделал несколько глотков теплого вина. Питье придало ему сил, и он продолжил окрепшим голосом.
— Но самым страшным было то, что Мануил так и не выпустил заключенных, а его наследник продал их в рабство магометанам. Несколько тысяч человек! Продал несколько тысяч христиан на рынке, как скот, туркам, врагам христианской веры! Это был второй удар по моему самолюбию и достоинству посла Республики святого Марка. Наша миссия была провалена с позором. Нам оставалось только убраться восвояси. Я потерял не только зрение, но и свою гордость в тот раз. Ты помнишь, Гильермо, как в страхе и отчаянии мы покидали Константинополь? Как местная чернь злобно хохотала, глядя на наш отъезд, и забрасывала нас грязью и протухшими овощами? О, я до сих пор помню этот смрад. Как они кричали нам вслед: «Будьте прокляты, латиняне! Проваливайте прочь! Не вздумайте возвращаться, если хотите жить!»
— Помню, мой господин, — подтвердил лекарь. — Это я очень хорошо запомнил… Но мы снова вернулись через год после того, как в Латинском квартале случилась та страшная резня.
— Да, прошло десять лет, и Мануил уже умер. Помнишь его сына Алексея, этого несчастного мальчика? И его мать, Марию из Антиохии, что стала при нем регентшей? Нет, этот мальчик уже ничего не решал, его самого задушили тетивой от лука как раз в тот год, когда мы прибыли. Налей еще вина в бокал, в нем пусто. Хорошо. Резня, говоришь? Это была катастрофа! Шестьдесят тысяч человек католиков: венецианцев, пизанцев, генуэзцев. Говорили, что зачинщиком резни был Андроник Комнин, племянник Мануила. Еще один мерзавец из рода подлецов… Он так рвался к власти, что убил попутно и вдову императора, и его сына. Ничего святого за душой. Я ходил к нему трижды. Молил его, стоя на коленях. И он тоже ничего не хотел слушать…
— Как же вы, уже тогда совсем слепой, решились отправиться в это посольство?