Страница 188 из 248
Внешне похожий на отца Спиридона, — тоже бородатый и в очках, но более упитанный и с ярко выраженным итальянским акцентом, — он, тем не менее, говорил по-английски бегло, не задумываясь о выборе слов. Так бывает, когда у человека не только большой опыт общения, но и значительный словарный запас. Священник, напротив, говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. Было видно, что английский, на котором шел разговор, он знает прилично, но крайне редко практикует в обычной жизни.
О чем же они спорили? Что-то про взаимоотношения Венеции и Константинополя. Но о чем именно, Смолев не мог сейчас вспомнить. И чем кончился спор? И кто из них вспылил? В конце концов, это можно выяснить и позже, если потребуется.
Их представила друг другу Софья и отошла на кухню по просьбе Смолева уточнить, сколько ящиков вина подняли на террасу. Этот момент Алекс запомнил хорошо. Получается, что разговор они начали вдвоем, а потом к ним присоединился и господин Морозини. Кстати сказать, Бэрроу был совершенно прав: профессор оказался милейшим человеком небольшого роста, в светлом костюме-тройке и безупречной белизны сорочке. Модный и дорогой итальянский галстук довершал ансамбль его туалета и смотрелся на профессоре в высшей степени элегантно.
Директор венецианского музея не только производил приятное впечатление аккуратно подстриженной курчавой шевелюрой, живыми карими глазами, блестящим английским, но и действительно — как и говорил Джеймс Бэрроу — энциклопедическими знаниями. Насколько помнил Смолев, захвативший лишь часть беседы, профессор с легкостью сыпал фактами, именами исторических личностей, датами и различными научными гипотезами, тут же приводя ссылки на первоисточники. Тоже вел себя крайне воспитанно и даже галантно по отношению к присутствовавшим дамам. Ухаживал за Галиной Александровной и ее дочерью, чем совершенно очаровал бабушку Ариадны.
Позднее, заметив, что Джеймс не проявляет должного внимания к супруге, по обыкновению увлекшись разговором с друзьями, взял шефство и над Лили: с удовольствием развлекал ее светской беседой, не забывая предлагать напитки и принося ей блюдечки с мороженым. Да, все именно так и было. Тоже еще один «милейший дядечка» по классификации Катерины.
Когда Лили покинула террасу: нужно было укладывать спать Кристину, а дамы из России начали обсуждать планы на завтра с молодым Спанидисом, профессор и подошел к Гольдони, беседовавшему с отцом Спиридоном. Этот момент Смолев помнил отчетливо: он как раз находился рядом и прощался с Лили, желая ей доброй ночи и обещая приглядеть за Джеймсом и его друзьями.
Кстати, друзья Джеймса Бэрроу. Как их… Смолев на секунду напрягся, вспоминая. Здесь затылок чесать не пришлось: их карточки он перечитывал накануне и запомнил имена. Алджернон Петтигрю и Говард Стэнсберри. Историки-археологи, Лондонский университет, друзья по Кембриджу. К середине вечера, налегая на вино, друзья были уже «хороши», вели себя шумно, хохотали, хлопали друг друга по спине, активно болели за Джеймса, когда он участвовал в гастрономических конкурсах, подбадривая его громкими криками и залихватским свистом.
Ничего необычного, — впрочем, типичное поведение подвыпившего молодого британца за границей. Шумный, громкий, развязный, часто затевающий драку. Взять английских болельщиков — типичный пример. Впрочем, друзья не виделись много лет, их радость от встречи можно было понять, да и университетское образование все же давало о себе знать: никакой агрессии к присутствующим они не проявляли. Молодые ученые на отдыхе. В конце концов, вечеринка есть вечеринка. Хотя от их бурного веселья гостям приходилось не раз пригибать головы и смущенно переглядываться между собой.
Кто-то из гостей даже сделал англичанам резкое замечание, вдруг вспомнил Алекс. Да, да, кто-то пытался их утихомирить, и в воздухе тогда повисло напряжение. В тот момент к ним быстро подошла Софья и, нежно улыбаясь, что-то негромко произнесла, от чего археологи покаянно и немного комично раскланялись с ней и больше, надо признать, такого шума не издавали. То и дело ходили курить сигары в специально оборудованное для курения место на нижней террасе. Вечер закончили в сильном подпитии, сидя за столом. Более трезвому Джеймсу пришлось их выводить под руки по очереди до номера. Но ушли они последними. С этими все более или менее понятно.
Но кто же сделал им замечание? Кто? Ах, да! Тот самый желчный режиссер, Яннис Карипидис.
Высокий и худой грек. К началу вечера опоздал, потом, появившись, отозвал в сторону Гольдони и что-то долго и возмущенно ему рассказывал, энергично жестикулируя. Смолев в это время общался со своим добрым знакомым из Санкт-Петербурга — профессором Крыловым и краем глаза наблюдал за писателем и режиссером. Писатель казался совершенно невозмутимым, лишь изредка растерянно улыбался, словно ему было неловко за коллегу, а Карипидис булькал, как кипящий чайник. Помнится, что Гольдони, выслушав своего разгневанного собеседника, снял с подноса проходящего мимо официанта полный бокал с вином, молча вручил его режиссеру, ободряюще похлопал его по спине, снова улыбнулся, на этот раз сочувственно, и отошел в другой угол террасы.
Какое-то время Смолев еще помнил желчного грека, одиноко стоявшего с насупленным видом в углу с бокалом вина, а потом он исчез. Исчез и уже не появлялся. В какой именно момент? Алекс не мог сказать наверняка. Интересно, до прихода Антонидиса или после? В этом вопросе надо разобраться…
Кстати, появление режиссера-постановщика словно сковало часть труппы — тех, что приняли участие в празднике. Они как-то попритихли, хотя до этого очень активно беседовали с художником из десятого номера.
Пантелис Зографос, автор выставки акварельных работ в замке Базеос, мысленно поставил галочку Алекс. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с волевым лицом, окладистой седой бородой, длинными седыми волосами, собранными на затылке в хвост, импозантном клетчатом пиджаке, черных брюках, белоснежной сорочке и ярком оранжевом шейном платке поразил воображение творческой молодежи.
Актеры образовали вокруг него круг и наперебой расспрашивали о его творчестве, о жизни в Америке и планах на будущее. Он с удовольствием им отвечал, то и дело отпуская шутки, встречаемые дружным веселым смехом.