Паруса над Забвением

Он даже поклонился, театрально, с иронией. На корме капитан всё это время молчал. Стоял, слегка прищурив один глаз, поглаживая большим пальцем эфес сабли у пояса. Взгляд его был холоден и неподвижен — взгляд человека, решающего, ломать, резать или ещё подождать какое-то время.

Боцман не стал ждать.

Он шагнул вперёд, схватил Олега за ворот рубахи — резко, больно — и одним рывком потащил его к корме. Олег не успел даже вскрикнуть: ноги подломились, и его швырнули на колени прямо к ногам капитана.

— Хватит болтать, грязная свинья, — прорычал боцман, — слушай, что тебе будет говорить капитан.

Олег поднял голову. Улыбка ещё держалась на губах — упрямая, защитная.

— Ребят, ну вы перегибаете, — выдохнул он. — Понял, понял. Метод актёрского погружения, всё такое. Только давайте без рукоприкладства, ладно?

Капитан медленно наклонился к нему.

— Кто ты? — спросил он спокойно.

— Олег. Я уже говорил.

— Откуда ты?

— Из… — он запнулся, но тут же ухмыльнулся. — Ну вы же и так знаете сценарий. Капитан выпрямился.

— Как ты оказался в море?

— Упал с яхты. Случайно. Всё как в методичке, — Олег даже развёл руками.

На мгновение показалось, что капитан улыбнулся. Но нет — это было что-то другое. Решение.

— Мистер Харпер, — сказал он, не повышая голоса, — дай ему пять плетей. Может, это прояснит его разум.

Из толпы вышел старший помощник.

Он был широкоплечий, ниже капитана, с тяжёлой челюстью и сломанным когда-то носом, сросшимся криво. Волосы — тёмные, с проседью, собранные кожаным шнурком. Лицо — как вырубленное из дерева: ни злобы, ни удовольствия, только привычка. В руке он держал хлыст из сыромятной кожи — короткий, толстый, с расщеплённым концом. Такой не свистел в воздухе — он рвал. Олег успел только вдохнуть. Первый удар пришёлся поперёк спины. Воздух выбило из лёгких, словно его ударили изнутри. Второй — ниже, по рёбрам. Третий — обжёг кожу огнём, и он закричал, уже не играя. Четвёртый и пятый слились в один — боль стала сплошной, горячей, настоящей. Мир не “поплыл”.

Он стал слишком чётким.

Доски под коленями. Запах смолы. Крики чаек. Солёный ветер, обжигающий рассечённую кожу.

— Стоп, — хрипло выдавил он. — Подождите… Сомнение, крошечное, но острое, как заноза, впервые вошло в сознание: так не играют.

Капитан снова заговорил.

— Откуда ты родом?

— Я… — Олег сглотнул, чувствуя, как по спине течёт, что-то тёплое. — Из… из Англии. С побережья.

Хлыст слегка коснулся кожи. Предупреждение.

— С какого именно?

— Из… Бристоля, — выдохнул он наугад первое, что пришло в голову.

Удара не последовало.

Вопросы сыпались дальше. Он отвечал быстро, лихорадочно, на ходу лепя чужую жизнь, чужую биографию. Каждый неверный ответ отзывался болью. Но разум всё ещё цеплялся:

Это не может быть правдой. Это слишком… реально.

— Капитан, — раздался голос боцмана. Тот говорил тише, почтительно. — Юнга умер. Так и не пришёл в себя. Просим разрешения предать тело морю.

Олег повернул голову.

Из люка трюма вытащили тело — худое, почти детское, со впалыми щеками, вымазанное в саже и грязи парня на вид лет 16 не больше. Его быстро зашили в парусину, привязали к ногам пушечное ядро — всё молча, деловито. Капитан снял с головы свою треуголку, возвёл глаза к небу сказав по латыни: “Accipe animam eius, Domine. Amen.”( Прими его душу, Господи. Аминь). — После этого кивнул и тело без лишних слов бросили за борт.

Всплеск был коротким. И всё.

Олег смотрел, не моргая.

— Значит у нас как раз освободилось место юнги, — сказал капитан. — Этот сумасшедший займёт его.

Он повернулся к боцману.

— Накорми его. Покажи, что должен делать. Если выживет — останется.

Боцман схватил Олега за шею и потащил вниз. В трюме его усадили на ящик и сунули миску. В ней была солонина — жёсткая, пересоленная, серая. Кусок сухаря, твёрдый, как камень. Кружка мутной воды с привкусом плесени.

— Ешь, — сказал боцман. — Работа начнётся сразу.

У многих из наших современников перед глазами есть устоявшаяся картинка благодаря всяким романтическим фильмам про морские приключения, где Юнга— это такой розовощёкий мальчуган, одетый в чистенькую, парадную форму моряка, какой весело выполняет все поручения на корабле. На самом деле жизнь юнги на корабле в то время была далека от романтики. Романтический образ юнги — выдумка поздних времён. Её не существовало ни в одном настоящем плавании. В действительности юнга на корабле XVII века был самым бесправным существом на борту. Чаще всего это был мальчишка от двенадцати до шестнадцати лет — сирота, беглец, проданный родителями или просто украденный в порту. Его не спрашивали, хочет ли он в море. Его туда забрасывали. Юнга не был учеником — его не учили, его использовали. Он вставал раньше всех и ложился последним. Спал где придётся: на досках, возле бочек, в углу кубрика, среди вони, крыс и сырости. Тёплой одежды у него не было, сухой — почти никогда. Зимой он мёрз, летом задыхался от духоты и смрада. Вся работа, от которой взрослые отворачивались, доставалась ему.

Он драил палубу, чистил нужники, выгребая нечистоты голыми руками. Он ползал под палубой в темноте, среди плесени, гнили и насекомых, на ощупь находя течи, вбивая деревянные клинья в разошедшиеся доски и затыкая щели смоляной паклей. Он лазал на реи — без страховки, без опыта, по скользким канатам, на ветру, где один неверный шаг означал смерть.Таскал бочки с водой и ромом, мешки с сухарями, ядра, ящики с порохом. Подавал еду в камбузе, мыл посуду, чистил оружие, натирал медь и железо до блеска. Убирал за матросами — рвоту, кровь, грязь. Часто — за больными и умирающими. За любую заминку его били. За ошибку — били сильнее. За усталость — били молча. Побои не считались жестокостью — это было воспитание. Удар рукой, сапогом, концом верёвки или плетью был обычным способом объяснить приказ. Юнгу могли ударить просто за то, что он оказался под ногами, за взгляд не туда, за слишком медленный бег, за слёзы.