Страница 53 из 81
Глава 9. Свадьба госпожи Манаи
Лисий заговор. Летающая голова. Единственно верное решение. Храм предков. Три наследника.
В прошлой главе я поведал о том, как госпожа Манаи получила свое имя и оправдала его, вернув великого Шио из страны Девяти источников. Правда, ей удалось продлить срок его жизни всего лишь на десять лет. Но, как писал великий поэт Ранкэй, каждая капля в часах любви стоит тысячелетий одиночества. И госпожа Манаи не желала терять ни одной отмеренной им капельки.
Меж тем близилась свадьба. Хлопоты в Красном дворце, должно быть, утомили бы и бессмертного небожителя, а что уж говорить о смертной женщине, едва оправившейся после странствия по Девяти источникам. Госпожа Манаи, которую отныне все величали будущей императрицей, с утра до ночи принимала портних, ювелиров, распорядительниц и бесчисленных служанок. Ей предстояло облачиться в двенадцать слоёв свадебного одеяния. Каждый цвет и узор имели особое значение, восходящее к временам бога-дровосека Окику, что первым справил свадьбу на земле. Ей предстояло выбрать украшения из трёхсот шкатулок, присланных в дар от удельных правителей. Ей предстояло заучить порядок церемонии, в которой было более семидесяти коленопреклонений и возлияний. И ко всему этому добавлялись бесконечные совещания с господином Урангоном о том, кого из гостей посадить на какое место, дабы ничья гордость не была уязвлена, но и никакой выскочка не возомнил о себе сверх меры.
На исходе третьего дня таких трудов госпожа Манаи, присев на край ложа в своих покоях, почувствовала, как веки её тяжелеют, словно на них положили по тяжелой канге. Служанки, видя это, бесшумно удалились, притворив за собой резную дверь из сандалового дерева. И госпожа Манаи, не раздеваясь, опустилась на шёлковые подушки и мгновенно провалилась в сон, глубокий, как воды Уйми в половодье, но тревожный, как духота перед грозой.
И ей приснилось, что стоит она посреди огромного зала, какого не видывали ни в Красном дворце, ни даже в Небесных чертогах. Пол был выложен зеркальными плитами, в которых отражались тысячи светильников. Потолок терялся в вышине, и там, вместо облаков плыли золотые рыбы с человеческими лицами. Гости в роскошных одеждах расступились, образуя живой коридор, и в конце этого коридора на возвышении стоял благословенный Шио. Император стоял к ней спиной перед курильницей, проводя обряд.
Госпожа Манаи пошла к нему. Когда до Шио оставалось не более пяти шагов, император медленно повернулся к ней. И госпожа Манаи с ужасом увидела, что у императора вместо лица голова золотой лягушки с сапфировыми глазами. Лягушка издала ужасающее кваканье — и госпожа Манаи проснулась со страшным криком. Сбежавшиеся на крик служанки с ужасом видели, как родинка на ее щеке светится подобно угольку в жаровне.
Госпожа Манаи поняла, что Госпожа Мягкие Лапки не оставила своих замыслов. Лиса ждала, копила злобу, и теперь, когда Шио и Манаи собрались соединиться перед лицом богов и людей, удар должен был последовать неминуемо. Но откуда? Как? Через кого? Этого госпожа Манаи не знала.
Она снова отослала служанок и поняла, что кроме усталости и страха, ее одолевало еще одно чувство. Сила тенгуя, дарованная ей при рождении, теперь, после того как она познала мужчину, обратилась в неутолимую жажду. Как учит книга «Пять стихий в человеческом теле», огонь, поселившийся в женщине, до тех пор пребывает в покое, пока сокровенная пещера её сомкнута и не ведает мужского вторжения. Но стоит вратам открыться, и огненная сущность пробуждается, требуя всё новой и новой пищи, подобно тому, как разгоревшийся костёр пожирает одну ветку за другой, не зная насыщения. Иначе говоря, с тех пор как Шио впервые соединился с нею, госпожа Манаи испытывала почти непрестанное желание, которое не могли унять ни прохладные ванны, ни успокаивающие отвары, присылаемые главным лекарем.
Шио, однако, поглощённый делами государства, не мог уделять своей наречённой столько времени, сколько требовалось для утоления её огненной натуры. Он приходил к ней раз в три-четыре дня, и этого едва хватало, чтобы сбить жар, но не погасить его. И тут её рука нащупала под подушкой нефритовые чётки. Как вы помните, госпожа Манаи принесла их из страны Девяти источников. Девушка не расставалась с ними с того самого момента, храня как память о лисе, что дважды спасла ее.
Госпожа Манаи, охваченная воспоминаниями и желанием, начала помещать бусины в свою раковинку, которую требовалось сейчас заполнить. Чётки вошли легко, словно были смазаны маслом. И в тот же миг она почувствовала необыкновенное тепло, разлившееся от низа живота по всему телу. И совершенно неожиданно госпожа Манаи услышала голос. Он шёл откуда-то изнутри, из самой глубины её существа. Будущая императрица сразу его узнала, он принадлежал Фыркающей Насмешнице.
В произошедшем не было ничего удивительного. Как явствует из трактата «Сокровенное зерцало ста чудесных вещей», предметы долгое время используемые людьми, напитываются его жизненной силой и сохраняют часть его души. Особенно если эти предметы были рядом в момент сильного волнения или получения смертельной раны. Нефритовые чётки, которые Ни и Насмешница некогда использовали в своих играх, пропитались сущностью обеих настолько глубоко, что даже смерть не смогла разорвать эту связь. Потому, когда госпожа Манаи ввела чётки в себя, она открыла путь к душе погибшей лисы, всё ещё ожидающей очищения в одном из Девяти источников.
Вот, что поведала в тот день госпоже Манаи Насмешница. После того, как Ни предала лис и сбежала из школы, Госпожа Мягкие Лапки, как уже говорилось, пришла в неописуемую ярость. Но ярость её не угасла со временем, как это бывает у разумных существ, а напротив, разгоралась всё сильнее, подобно пожару, в который подбрасывают хворост. И первой жертвой этого пламени стала сама школа. Госпожа Мягкие Лапки велела заколотить все окна и двери тяжёлыми досками, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти.
После госпожа искусно разожгла среди учениц семя взаимного недоверия. Каждой девушке было внушено, что искреннее раскаяние и верность будут вознаграждены хотя бы крохами прежней жизни, в то время как молчание или укрывательство чужих прегрешений карается вдвойне. Доносы поощрялись щедро: донёсшая получала лишнюю миску похлёбки, право спать на чуть более мягкой циновке или даже краткую милость госпожи. Вскоре школа наполнилась подозрительными взглядами. Подруги, некогда делившие ложе и тайны, теперь следили друг за другом с болезненной бдительностью.