Страница 45 из 81
Наконец, назначенный день настал. Утром Манаи разбудили затемно. Служанки отвели её в особую баню, называемую «Источником Благодатного Дождя». Там её мыли не один и не два, а целых три раза. Сначала тёплой водой с солью, чтобы очистить кожу. Затем горячей водой с лепестками хризантемы, чтобы открыть поры. Затем холодной водой с мятой, чтобы закрыть их и придать коже упругость.
После бани Манаи умастили тело ароматным маслом из цветов апельсина, смешанным с каплей мускуса, это надежнейший способ разжечь желание даже у старика. Волосы её расчесали до блеска и заплели в три косы, которые уложили вокруг головы, наподобие короны. Губы накрасили соком ягод годзи, а на щёки нанесли румяна.
Шио ждал Манаи, сидя на краю ложа. Волосы его, цвета закатного солнца, были распущены и падали на плечи. При виде вошедшей Манаи он поднялся, подошёл к ней и собственноручно снял с неё накидку из перьев голубой цапли. Манаи стояла перед ним обнажённая, в одной лишь вуали из прозрачной ткани, которая, впрочем, скрывала не больше, чем утренний туман скрывает горы. Император сказал, что она прекрасна, а Манаи ответила, что он её господин и её сердце, опуская глаза, хотя красная родинка на её щеке уже начинала пульсировать жаром.
Император подхватил её на руки бережно, словно сосуд с драгоценной жидкостью, и опустил на ложе. Затем он опустил занавеси, и свечи в комнате, подхваченные сквозняком, затрепетали. Что происходило за занавесями, я не буду описывать подробно, ибо, как говорил чистый Инцай, «Истинное слияние сердец не терпит глаз посторонних». Скажу лишь, что Шио почти не уступал отцу в искусстве любви. Он был нежен и настойчив, словно весенний ручей, пробивающий себе путь сквозь камни. Его жезл был одновременно тверд и мягок на ощупь, как бархат. Манаи, хоть и была девственна, не почувствовала даже легкой боли, когда благословенный стебель Шио раскрыл створки ее раковины.
Как только их тела соединились, Манаи почувствовала, что красная родинка на её щеке стала горячей, а после и вовсе начала светиться. Сначала тускло-красным, потом ярко-пунцовым, а потом ослепительно-белым, словно кусок угля в кузнечном горне. Этот свет проник в её жилы, разлился по всему телу и хлынул из её лона прямо в императора.
И тут раздался лёгкий толчок, прошедший по полу покоев. Манаи, поглощённая происходящим, не заметила его, но Шио на мгновение замер. Затем толчок повторился с большей силой. Свечи на стенах заколебались, одна из них упала, но, к счастью, угодила в медную чашу с водой. В это время в соседней комнате евнухи, которые дежурили возле покоев императора, недоумённо переглядывались. Младший, по имени Нан, спросил старшего, не землетрясение ли это. Старший, хотя голос его дрожал, ответил, что в Ситае никогда не бывает землетрясений.
Третий толчок был таким сильным, что с потолка посыпалась побелка, а одна из балок жалобно скрипнула. В этот самый момент Манаи, чьё тело уже пылало огнём, достигла пика наслаждения. И вместе с её криком, который, как потом шептались слуги, был похож на рёв тигра, перемешанный с треском горящего леса, по дворцу прошла такая дрожь, что со стен попадали живописные свитки, бронзовые курильницы опрокинулись, рассыпая по полу горячий пепел, а в соседних покоях наложницы вскочили с постелей с воплями, что наступил конец света, или что лисы прорвали защиту.
В тот же миг погасли все светильники. Не только в покоях императора, но во всём Красном дворце, во всём Ситае. Никто не мог понять, почему. Масло в лампадах было свежим, фитили ровно подстрижены, а ветра не было. Словно кто-то невидимой гигантской рукой задул всё сразу. Главный евнух Урангон, который по долгу службы находился неподалёку, услышав грохот и крики, бросился к императорским покоям. Но дверь была заперта изнутри, а за ней раздавались такие звуки, что даже видавший виды распорядитель замер в смущении.
Меж тем дрожь не утихала. В подземных кладовых дворца затряслись глиняные кувшины с вином, несколько из них упали и разбились, и драгоценное выдержанное вино, которое хранили ещё со времён императора Икайры, растеклось по полу. Подвалы наполнились пьяным хмельным духом, от которого у крыс, обитавших там, начались видения, и они принялись плясать на задних лапах, изображая придворных танцовщиц.
На кухне Красного дворца повара, готовившие ужин к возвращению императора, в панике попадали с табуретов. Один из них, старый мастер Хо, уронил огромный котёл с супом из рыбьих плавников, который варился три дня. В конюшнях императорские кони заржали и начали бить копытами. Более того, даже в дальних провинциях в тот день наблюдали удивительные вещи. Например, в Рюккае на небе сражались два дракона, это сопровождалось ярким пятицветным сиянием. Близ города Якши море разволновалось и выбросило на берег удивительную рыбу с человеческим лицом.
Господин Урангон, наконец, осмелился постучать в дверь. Шио ответил ему спокойным голосом, что всё в порядке, можно идти, а утром пусть пришлют плотников, поскольку обвалилась часть потолка. Когда наутро слуги вошли в покои императора, их взорам предстало зрелище, достойное занесения в «Книгу Небесных Знамен». Ложе оставалось нетронутым, но стены покрылись трещинами, будто по ним прошлась гигантская когтистая лапа, потолок зиял отверстием, сквозь которое лился утренний свет, а драгоценные свитки и нефритовые украшения валялись в беспорядке, смешанные с осыпавшейся побелкой. Сам же Шио, с волосами цвета закатного солнца, распущенными по плечам, сидел в спокойном величии, а рядом с ним, скромно опустив очи, пребывала новая наложница Манаи, чьё тело всё ещё источало едва заметное тепло, подобное угасающему пламени в жаровне.
О событиях той ночи в Красном Дворце до сих пор ходит множество противоречивых толкований. Благочестивые мужи, опираясь на записи придворных астрологов, именуют произошедшее «Великой Дрожью Истинной Любви». Некоторые недостойные языки, впрочем, смеют говорить, что это было не что иное, как проявление древнего проклятия, наложенного на род Шио его собственной тёткой, лисой-оборотнем по прозванию Госпожа Мягкие Лапки. Но я, следуя заветам достопочтенного Удзи, отвергаю пустые домыслы и опираюсь лишь на свидетельства тех, кто сохранил чистоту сердца.