Страница 39 из 70
Глава 12
Глава 11
Ж
лобин
ский район
19
мая 1942 года
Вырубив немца, Алесь удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, и отвернулся к мутному стеклу.
— Аж полегчало… — с тихим шипением выдохнул он.
Повисла тяжелая пауза, заполненная лишь лязгом рессор и воем двигателя. Алесь тяжело, со свистом втягивал носом воздух, собираясь с мыслями. Затем медленно, стараясь не тревожить рану, повернул ко мне голову.
— Как ты подоспел? — спросил он напряженно. — Неужели Лиза отпустила?
— Нет, — ответил я глухо, не отрывая взгляда от дороги. — Я нарушил приказ. Самовольно оставил позицию. Максимке только успел шепнуть, чтобы нас ждали у того места, где мы Мартына оставили.
Алесь замолчал. В тесной кабине стало слышно только его прерывистое дыхание. В партизанском отряде за такое не судили долго — ставили к стенке, и всё. Война не терпит самодеятельности. Но и я не мог поступить иначе.
Осознавал ли я последствия? Да. Укорял себя? Да! Но ни на грамм не сомневался, что поступил правильно. Иначе не укоры были бы, а ненависть к себе.
— Я не мог тебя там оставить, — чеканя слова, сказал я, глядя, как в лобовое стекло бьются ветки. — Я же видел расклад. Понимал, что тебе конец. И детям — тоже конец. Не мог просто.
Алесь мрачно, тяжело покивал своим мыслям.
— Что дальше делать будем? — спросил он как-то обреченно.
— Если Лиза не осерчает вкрай, то дождутся. А если нет… если решат, что мы дезертировали или в землю легли — будем возвращаться сами в лагерь.
— Без проводника тяжко нам будет, — вздохнул Алесь.
— Как-нибудь справимся. Лес выведет. Я не дед Макар, но по лесу хаживал.
Алесь снова кивнул.
— Да и я в лесу был… грибы, ягода.
Потом он запнулся, как-будто вспомнил что-то важное. Помолчал ещё с минуту, глядя на проносящиеся мимо стволы сосен.
— Спасибо, — вдруг сказал он совершенно другим, надтреснутым и глухим голосом. — Спасибо, что пришёл на подмогу. Без тебя бы мы все там полегли. И дети, и я. Но ты… должен понимать, что командир осерчает сильно.
— Это мой долг, — сухо ответил я, обрубая зарождающуюся сентиментальность. — Я иначе не мог.
Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я сильнее вжал педаль газа в пол, выжимая из грузовика максимум его возможностей. Дорога петляла вдоль леса. Деревья смыкались над нами хмурым сводом. Каждую секунду воспаленное сознание рисовало засаду: казалось, в любой миг из-за поворота ударит пулеметная очередь патруля или в зеркале заднего вида блеснут фары погони. Я был абсолютно уверен, что погоня уже выслана, что за нами уже идут, но твердил себе, как молитву: мы уйдём.
Мы гнали так несколько километров, прежде чем я решил окончательно уйти с открытого пути. Грунтовка кончилась, началась разбитая полевая дорога, которая вскоре сузилась до залитой водой лесной колеи. Машину кидало из стороны в сторону. Двигатель надрывно ревел на низких передачах, тяжелые колёса с чавканьем увязали в грязи, подминая под себя кустарники.
— Хватит, — выдохнул я, резко поворачивая ключ и глуша мотор.
На нас тут же обрушилась влажная тишина леса, нарушаемая лишь тихим щелканьем остывающего металла.
— Дальше только пешком, — сказал я. — След надо запутать. Ты как? Сможешь идти?
— Смогу, — коротко и упрямо кивнул Алесь. — Дойдём.
— Дойдём, — эхом повторил я. — Куда мы денемся.
Мы выбрались из кабины на сырую землю. Я обошел грузовик, с лязгом откинул тяжелый задний борт, подавая руки детям. Они вылезали медленно, неуклюже, затравленно озираясь по сторонам. Спрыгивали в мох и тут же сбивались в кучу.
Я шагнул к кабине, рывком вытащил обмякшего немца. Сдернул с его головы мешок и пару раз хлестко, от души похлопал по бледным щекам, приводя в чувство. Он замычал, замотал головой.
— Hör zu, du Bastard, (нем. Слушай сюда, ублюдок). — ледяным тоном, процедил я ему в лицо. — We
Немец распахнул глаза. Затих мгновенно, только загнанно, тяжело дышал и испуганно поглядывал на ствол моего автомата. Спесь с него слетела полностью.
Алесь удивлённо и мрачно поглядывал на меня:
— Где ты так шпрехать научился на ихнем собачьем языке?
Я качнул головой, бросил на него короткий, предупреждающий взгляд — мол, сейчас не до этого.
— Следи за ним, — велел я, кивнув на немца, а после повернулся к детям.
Быстро пробежался по макушкам глазами, пересчитал детей. Двадцать три человека. Довольно много. Но под сердцем кольнуло холодом: возможно, мы вытащили не всех. Кто-то в панике мог метнуться в глухую чащу, когда началась стрельба, кто-то мог попасть под шальную пулю… Я усилием воли отгонал от себя эти разъедающие мысли. Главное, что мы вырвали из лап смерти хотя бы этих.
Зрелище было рвущим душу. Самых маленьких, лет четырёх-пяти, было пятеро. Крохотные, худые, они жались к ногам тех, кто был постарше, прятали лица в их одеждах, вообще не понимая, где они и что за кошмар происходит. Большинство ребят стояли босыми ногами прямо в холодной грязи, кутаясь в рваные, не по размеру большие рубахи. Они дрожали — то ли от сырости, то ли от пережитого ужаса. Сил у них не было совершенно, только в огромных, недетских глазах теплилась робкая надежда.
— Слушайте меня, — сказал я, повышая голос так. — Быстро делимся на группы. В каждой пятерке должен быть свой старший. Старшие берут на руки младших и несут. Кто сам идти не может, но покрепче — помогает нести, поддерживает под руки. Идем цепью, чтобы никто не отстал и не потерялся. Сейчас из того, что было у немцев, вы поедите. По-немногу, так как животами маяться станете от недоедания. Но силы появятся. Нужно… ребята, нужно быть сильными.
— Как товарищ Сталин?
Я успел удивиться. Это когда это Сталин богатырем был. Но, видимо, не прошли мимо детей советские идеологические нарративы.
— Да, как товарищ Сталин, — улыбнулся я.
Детям важна была эта улыбка.
Из сбившейся, дрожащей стайки, не проронив ни слова, сразу вышли вперед трое парней лет от двенадцати до пятнадцати. Сложно понять, когда они худые, в мешковатых, с чужого плеча пиджаках, с заострившимися от недоедания скулами. Ну почти, как я. Вот только удивительно быстро, что я, что Мартын, начали избавляться от дистрофичной худобы.