Страница 302 из 2679
Гистасп добродушно улыбнулся выпаду, после чего сокрушенно сообщил:
– Я, случаем, однолюб.
– Трагедия, – резюмировала танша.
– Не то слово, – согласился Гистасп.
– Дело давнее?
– Не то слово, – повторил альбинос, все еще скалясь.
– Ну, значит, и не мое.
Мужчина глянул на собеседницу искоса, коротко. Если принять, что она не терпит, когда лезут глубже, чем надо, опаздывают, медлят или ищут себе оправданий, с ней становится легко, ведь, несмотря на это, по существу, у Бансабиры Яввуз практически нет претензий к людям.
Пиршество расходилось. Шутки стали грубее, танцы вокруг музыкантов теперь откровенно напоминали трактирные ужимки. Алай оглядел толпу, привлек внимание и сообщил, что ждет гостей утром у себя в кабинете, в одиннадцать часов. Попрощавшись, задержался ненадолго, чтобы отпустить пару издевок в адрес сына, полвечера отиравшегося возле каких-то девиц. Халий, царевич и наследник, будучи в подпитии, безумно разозлился:
– Я пообещал жениться на сучке, которую мне выбрали вы со старухой Гвендиор, но я не давал слова спать с ней одной! Можно подумать, вы святой.
Тема его отношений с женщинами после вдовства была самой сокровенной, и даже с братом – единственным человеком, с которым Стальной царь по сей день говорил на «ты», – он едва ли ее поднимал. Что говорить о мальчишке, и дня не состоявшем в браке?
– Помните, что, в отличие от малолетней выскочки из Яса, вы, Халий, каждым неосторожным словом и дерзким выпадом рискуете весьма большим наследством, – напомнил царь и степенно покинул зал, сделав по дороге какой-то непритязательный жест сенешалю.
В ход пошли шлюхи.
Змей, наблюдая за Бану, ярился зверски. Когда бывшая ученица опять зашлась от хохота и какой-то белобрысый хмырь, наконец решившись, осторожно положил ей руку на плечо, Гор отбросил собственный кубок, вскочил и грозовой тучей пронесся по залу. Широко расставив ноги, он затормозил прямо перед Бансабирой с Гистаспом, заставляя их посерьезнеть. С удовлетворением отметил, как внезапно изменились глаза женщины, вздернул голову и, глядя сверху вниз, бросил:
– Черный. Черные штаны идут тебе больше.
Гистасп, нахмурившись, перевел взгляд на таншу, на незнакомца и обратно. Охрана за спиной Бану (четверо телохранителей во главе с Раду) оголила клинки из ножен на ладонь. Бансабира сделала останавливающий жест, глядя Гору прямо в глаза и размышляя над тем, как можно было ляпнуть что-то настолько дурацкое. Тот держался, вызывая, и Бансабира нашла нужным встать, чтобы сравняться с ним хоть как-то, несмотря на существенную разницу в росте. Гистасп подскочил тут же.
– Больше мне идет быть голой, – медленно ответила танша, подбирая слова. – Но это не повод еще сильнее портить отношения со здешним владыкой.
– Дерзишь? – Сам Гор был облачен в черные штаны и рубашку, дорогущий пояс из тончайшей кожи с расшитыми ножнами и кинжалом из мирасийской стали в них. Оценив, что каждый рубин, символ дома Далхор, в рукояти размером с горошину, Бану не удержалась от издевки.
– Этот кинжал, – протянула она, кивнув на оружие. – За него ведь деревню можно купить, не так ли? Где ты его достал?
Гистасп приблизился к Бану со спины почти вплотную, зная, что танша не одобрит, и не сводил с незнакомца глаз. Тот только расхохотался:
– Приходи завтра к конюшням в полдень, покажу где.
– За час до полудня переговоры.
– Ну так уйди, – как ни в чем не бывало пожал плечами Змей. – Я расскажу тебе потом, чем все закончится.
Женщина едва открыла рот, чтобы что-то ответить, как Гор перебил:
– Ты же понимаешь, – шепнул совсем тихо, так, чтобы слышала только Бану. Понимаю, подумала женщина, не кивнув: разговора не избежать.
Змей ушел, не дав опомниться. Гистасп едва не чесался от любопытства, но спрашивать не стал.
Бану ушла вскоре после разговора, оставив большинство своих попутчиков «разминать кости в женском обществе». Трезвая часть охраны вместе с Гистаспом довела ее до покоя и стала стражей снаружи. Оставшись одна, Бансабира села на подоконник меж открытых ставен, положив одну из рук на согнутое колено. В душе волнами Великого моря вздыбились самые смешанные чувства. Нет, ничего даже отдаленного с тем, что Бансабира испытывала к Маатхасу, в сердце не разгорелось при встрече с Гором, однако она явно чувствовала больше положенного: тревогу, смятение, ужас, растерянность. Раньше Бану частенько ловила себя на желании увидеть наставника вновь. Казалось, пересечься с Гором еще хотя бы раз стоило непременно: спросить, какого лешего он поступил так, как поступил, сказать, какой он в самом деле непроходимый ублюдок и идиот, пожелать всех благ и понять, что наконец все закончено, точка поставлена и больше присутствие Гора никогда не омрачит ее жизнь.
И вот – встретились. «И что дальше?!» – мысленно прокричала Бансабира самой себе. Стало очевидно, что в лоб не спросишь, в лоб ничего не скажешь. Потому что от прямого взгляда Гора горло сковывало каленым железом. Будто она опять была восьмилетней, будто только вчера он выжег на ней рабское клеймо.
Гистасп ушел к себе, проводив таншу. Зашел в покой, запер наглухо тяжелую дверь… и упал на колени.
Эти ее дурные зеленые глаза.
Эти прямо развернутые нежные плечи.
Белая кожа, от которой сегодня пахнет чабрецом, и шрамы, выдающие ее непростой характер.
Эти ее крутые бедра и стройные оголенные платьем ноги…
Которые так и звали к тому, чтобы раздвинуть их, повалив таншу на жесткий пол, и взять все, от чего уже сил не было держаться!
Закусив губу, Гистасп потянул завязки штанов под кафтаном, запустил руку внутрь, потом остановился и оделся обратно. В зале еще оставались шлюхи.
Выйдя из пиршественной залы, Змей бросил командный клич среди подчиненных и уже через два часа просил внеурочной аудиенции царя.
Наутро Алай Далхор сказался серьезно больным, и переговоры было решено отложить.
В девять утра Змей вновь постучал в кабинет царя и, получив разрешение, вошел. Он накопал не так уж и много на ясовцев, зато о Бану мог рассказать многое и, кажется, решился это сделать. К удивлению, царь обнаружился не один, а в компании Яфура Каамала.
Кабинет этот был самым обычным – просторным, достаточно светлым, с небольшим высоким столом, не рассчитанным на крупные сборища, на котором стояли серебряный графин с несколькими стаканами и лежал какой-то пергамент.