Страница 115 из 178
Медея тоже про него вспомнила:
— Если ситуайен Правдотворец до конца бала не рухнет к твоим ногам, клянусь, я самолично отправлю его к лекарю, лечить глаза и мозги! — объявила она, заставив Бьен покраснеть до ушей.
— Зачем он мне у моих ног? Спотыкаться об него?
— Какая прелесть! — восхитилась мадам Альфир. — До чего наивный вопрос! Нет, простушечка моя кудрявая, ты меня после той зачитанной книжки уже не проведёшь! Ты знаешь, для чего мужчина падает к ногам женщины. Рекомендую проверить на собственном практическом опыте.
В субботу погода испортилась: за ночь налетели тяжёлые тучи, резко похолодало, и стеной хлынул проливной дождь. Иннакарт погрузился в серую мглу.
Мадам Катрина огорчилась, опасаясь, что влага подпортит причёски Бьен и Медее. Густав тоже помрачнел, но по несколько иной причине.
— Дождь и холод. Высок риск невзначай остудиться, — пояснил он, посетив Грандинов незадолго до обеда (от приглашения мадам Катрины отобедать, тем не менее, отказался). — Впрочем, есть и положительная сторона: чертёжник не сможет украсть тени.
— Чертей он уже разнёс по городу.
— Не больше, чем обычно. Но я пришёл не обсуждать погоду или чертей, ситуайена Грандин. Во-первых, я за Понтиком. А во-вторых, прошу вас взять вот это и надеть на бал, — просветитель снял с пальца печатку-фиалку и протянул Бьен.
— Я и так собиралась надеть талисман, — сказала она, не спеша принимать украшение.
— Лучше не надо. О том, что он у вас есть, знает Атриче. Оставим его в неведении, — Густав взял Бьен за правую руку и аккуратно надел печатку на указательный палец. Кольцо само собой сжалось и село как влитое. — У меня есть оружие, которое я могу пронести на бал, а у вас нет никакого. Только прошу вас, ради
Правды
, — просветитель понизил голос, — если почувствуете опасность, не бейте никого по лицу.
— Если никто не станет валить меня на стол, не буду, — тоже тихо, так, чтобы услышал только он, отозвалась Бьен.
Ему хватило совести выглядеть смущённым.
— Будьте готовы к семи часам, — на прощание сказал Густав, забрал Понтика и ушёл к себе.
Оделась Бьен достаточно быстро, несмотря на то, что наряд был бальный. Больше всего времени отняла причёска — у всех детей Матиаса Грандина волосы кудрявились от природы, но для бала из кудрей Бьен было решено сделать самый гладкий узел, какой только возможно. Для этого, соответственно, потребовалось отутюжить каждую прядь, а потом всё это чудо покрыть лаком. По совету Озорницы Мэдди, макияж сделали лёгкий, с единственным акцентом на губах, — положив на них тёмную, почти чёрную помаду (Медея, к слову, её и одолжила).
Сама мадам Альфир особо не трудилась над своей внешностью, нацепив всё тот же блондинистый парик и, по обыкновению, накрасившись на грани вульгарности, особо расщедрившись на румяна.
Уехала хлосса немного раньше, без четверти семь, — за ней прибыл шарэтт, за рулём которого сидел бритоголовый.
После её отъезда Бьен принялась мерить шагами комнату и на втором круге почувствовала, как Лу, сидевшая фигуркой на туалетном столике, хочет ей что-то сказать.
— Ох, прости, я чуть про тебя не забыла! Сейчас верну тебя в книгу, — Бьен принялась стягивать перчатку, чтобы уколоть палец, но Лу воспротивилась.
Веритарчесса с лёгким удивлением поняла, что Лу просит её взять книгу — опустевшую, просто искажённую колдовством книгу, без Лу — с собой.
— Так она не поместится в ридикюль… ты позволишь её уменьшить?
Лу охотно разрешила, и Бьен, аккуратно уменьшив книжку до размеров собственной ладони, спрятала её в сумочку. Довольная л’утэ полезла в корзинку к спящей Клэффи.
Бьен набросила на плечи накидку, надела перстень-фиалку, взяла ридикюль и приготовилась ждать… недолго.
Так и получилось: Густав, весь с головы до ног в чёрном, пришёл без пяти семь. С его прибытием в прихожую будто случайно выбрались все жильцы квартиры Грандин (Рэм рвался в первые ряды, но его не пропустила мать). Просветитель рассыпался в галантных
Правдивых
комплиментах Бьен и разрумянившейся мадам Катрине, отговорил веритарчессу брать зонт, пожелал всем доброго вечера.
— Готовы? — спросил Густав, когда они с Бьен спустились в проходную.
— Раньше надо было спрашивать. Готова.
— Но волнуетесь.
— Не без этого.
На улице по-прежнему лил дождь. В нескольких шагах от крыльца фырчал шарэтт с зажжёнными фонарями спереди.
— Постойте секунду, — Густав раскрыл зонт, отпустил его — тот сам собой завис у него над головой, как шляпка гриба, — и быстрым движением подхватил Бьен на руки. — Держите ваш шлейф… Вот так.
В несколько длинных шагов он резво преодолел расстояние от крыльца до шарэтта, с помощью аксиомантии открыл дверцу и опустил Бьен так, чтобы она встала на подножку, после чего подхватил зонт.
Веритарчесса сунулась в салон и замерла в полусогнутом положении.
На кожаных сиденьях расположились две дамы — одна в наряде цвета морской волны и меховой пелерине, вторая в причудливом и наглухо закрытом тёмно-фиолетовом облачении, окутанная вуалью в тон. Первая дама была элегантного возраста и сама по себе элегантна; её темно-рыжие волосы были уложены в высокую причёску, украшенную старинными серебряными гребнями. В лице прослеживалось сходство с Густавом Круадевером — только её глаза были голубыми, а не чёрными. На коленях у неё лежали плоская квадратная коробочка и маска в тон платью.
— Прошу, присаживайся, дорогая, — радушно сказала старшая дама, показав Бьен на место напротив себя.
Девушка, опомнившись, подобрала юбку и торопливо села.
Густав платком и аксиомантией смахнул сырость с краёв брюк и грязь с обуви, аксиомантией же высушил зонт, тоже забрался в салон и захлопнул дверцу. Шарэтт сразу же тронулся с места.
Бьен присмотрелась к даме в фиолетовом, чья до неприличия широкая ухмылка была видна сквозь вуаль, и чуть не уронила ридикюль.
Напротив неё сидел Листис До Ленца в женском платье.
— Не пугайтесь, ради
Правды
, — весело сказал он, подняв вуаль. — Поверьте, всё продумано. Не поделитесь ли со мной лицом, фрау Грандин?
Он снова обращался на «вы» и говорил женским голосом, низким, но чистым, без малейшего намёка на хрипотцу или сип… и не-
Правду
.
И это совершенно точно был франт Листис До Ленца!
— Что, простите?
— Ваше лицо. Я прошу вас одолжить мне ваше лицо на время бала, чтобы сбить с толку возможных преследователей.