Русь за трапезой

В творениях Василия Великого говорится еще об одном чисто физическом недостатке чрезмерно обильного питания: «Обремененное чрево не только к скорости бега, но и к сну неспособно, потому что, теснимое множеством принятой пищи, не дает лежать спокойно, но принуждает часто ворочаться с одного бока на другой».

Вопрос о времени принятия пищи довольно часто встречается в списках тех вопросов, которые священник должен был задать, пришедшим к нему на исповедь. «А в воскресенье и праздники до обеда ела ли или пила?» «Или не чтил Воскресения Христова, и среды, и пятницы, и святых постных дней, блуд творил, рано пил и ел?»

Среди исповедальных вопросов, связанных с принятием пищи, встречаются довольно любопытные. Например: «Или детям остатки не поровну делил?» Предусматривался даже такой вариант: «Или откушал молока женского?» Упоминается также тайноядение, причем речь идет о мирянах. Видимо, съесть что-либо не за общим столом и для них рассматривалось как недопустимое поведение. А вот другая интересная постановка вопроса: «Или лакомствовал и тайноядение дерзал?» С тайноядением все более менее ясно. А вот что понималось под выражением «лакомствовал»? Просто стремление съесть вкусненькое или именно с нарушением общепринятых правил, не за столом?

Существовали своего рода типичные образцы для желающих принести покаяние. С чего же начинались эти стандартные формы для кающихся? «Отче и господине, вот мои грехи. Объедаюся и опиваюсь, и сплю без числа...» Как видим, вновь чревоугодие оказывается первым из упомянутых грехов. Но и далее не обходится без раскаяния в нарушении именно пищевых правил: «Рано до обеда в святые дни пью и ем, и в воскресенье, и в среду, и в пятницу, и в праздники господские, и в великое говение, и на святой неделе, когда зазвонят».

А вот пример более эмоционального покаяния: «В бесчинном ядении в неподобное время, в сластолюбии, в гортанобешении и в чревобешении, скотски и свински».

Встречается и такое, когда человек должен признаться, что грешен «обоянием на трапезе явственных ядений». Видимо, предвкушение удовольствия от пищи и вдыхание аромата также воспринимались как грех.

Отдельным пунктом упомянут грех, который заключался в том, что человек принуждал других принимать пищу в позднее время.

Допустить порчу продуктов считалось грехом — это означало пренебречь Божьим даром. Так епитимейник предусматривает наказание в виде поста и поклонов тем, кто зарезал скотину, но не съел или не заготовил соответствующим образом.

Все покаянные памятники оставляют много вопросов. Судя по всему, предполагалось, что в подобных грехах повинен любой человек, ибо каждый должен был произнести все эти фразы на исповеди в обязательном порядке. Но обязательность и общераспространенность вряд ли приводили к тому, что вслед за такого рода прегрешениями следовало особо глубокое раскаяние.

Послабление к человеческой природе проявлять все-таки приходилось. Так, в «Соборном уложении» категорически запрещалась всякая торговля по воскресным дням. Но исключение делалось для съестных припасов, которые дозволялось «продавати по вся дни и часы невозбранно».

Излишняя полнота, вызванная обжорством, воспринималась скорее отрицательно, высмеивалась. Причем довольно мрачно. Вот шуточка из «Слова о злых женах», поучительного произведения византийской литературы, которое было известно на Руси уже с XI века: «Некто увидел толстого человека и сказал: «Этому следует жить неподалеку от кладбища, чтобы не затруднять слишком тех, кто понесет его тело к могиле».

Не только духовные наставники рекомендовали быть воздержанными в еде. С подобными поучениями можно встретиться и в произведении Владимира Мономаха, который советует: «Ни питью, ни еде не предавайтесь».

На Руси, как, собственно, и повсюду, не обошлось без представлений о некой чудесной стране, где все земные блага не просто в изобилии, но абсолютно общедоступны и не требуют никакого труда. Вековая мечта всех трудящихся наиболее полно была зафиксирована в XVII столетии в таком литературном произведении, как «Сказание о роскошном житии и веселии».

Таинственная страна отличается прекрасными пейзажами, мягким климатом, но все же главным чудом остается изобильная еда. Вот центральный образ всего произведения: «Да там же есть едина горка не добре велика, а около ея будеть 90 миль полских. А около тоя горки испоставлено преукрашенных столов множество, со скатертми и с убрусами (полотенцами), и с ручниками... и различных яств с мясными и с рыбными, с поеными и скоромными, ставцы, и сковороды, и сквородки, лошки и плошки. А на них колобы и колачи, пироги и блины, мясныя части и кисель, рыбныя звены и ухи, гуси жареныя и журавли, лебеди и чапли и индейския куры, и курята и утята, кокоши и чирята, кулики и тетеревы, воробьи и цыплята, хлебы ситныя и пирошки, и сосуды с разними напитками. Стоят велики чаны меду, сороковыя бочки вина, стоновыя делвы (бочки) ренскова и рамонеи, балсамов и тентинов и иных заморских драгоценных питий множество много. И браги, и бузы, и квасу столь множество, что и глядеть не хочется».

Особенного упоминания заслужили пряности и приправы, которые были недоступны большинству русского населения. В благословенных же краях относятся к ним едва ли не как к мусору. «А около гор и по полям, по путем и по дорогам, перцу валяется что сору, а корицы, инбирю — что дубова коренья. А онис и гвоздика, шаврань и кардамон, и изюмныя и винные ягоды, и виноград на все стороны лопатами мечут, дороги прочищают, чтобы ходить куды глаже. А нихто тово не подбирает, потому что всего там много».