Страница 9 из 45
Усадьба. Дом. Хозяйство
Лес за их домом шумел тихо — не тревожно, не резко, а будто вполголоса, как старый человек, который много видел и теперь говорит осторожно, не спеша. Казалось, он и правда слушал всё: разговоры во дворе, шаги, вздохи, смех детей — и ничего не забывал.Конец августа уже чувствовался в каждом его дыхании.Листья на берёзах ещё держали зелень, но в ней уже проступала усталость — лёгкая желтизна, словно первые мысли об осени. Осинки дрожали тонкими листочками, и в их шорохе было что-то особенное — не летнее, а уже прощальное.
Сосны стояли высокие, тёмные, пахли смолой и теплом. Их стволы нагревались за день, и от них шёл густой, терпкий запах — густой, как сама жизнь. Внизу — мягкий мох, пружинистый, тёплый, будто хранит в себе всё летнее солнце.Трава в лесу уже не такая сочная, как в июне. Где-то примята, где-то пожухла, но всё ещё живая. Между ней — грибы: крепкие, прячутся под листьями, как маленькие тайны. Ягоды — редкие уже, но ещё попадаются, если знаешь, где искать.
Воздух стал другим.Не жаркий, не тяжёлый — прозрачный, с лёгкой прохладой. В нём уже слышится утро осени: чистое, чуть звенящее. Дышится глубже, свободнее, будто сам лес открывает грудь и вдыхает вместе с тобой.Где-то вдалеке перекликались птицы. Уже не так шумно, как в начале лета — меньше суеты, больше собранности. Они будто чувствовали: время меняется.Иногда с ветки срывался лист — один, другой — и медленно, почти торжественно опускался на землю.
Тишина в лесу была особенная.Не пустая — живая.В ней слышалось всё: шорох травы, треск сухой ветки под ногой, далёкий стук дятла, лёгкий вздох ветра в кронах. И всё это складывалось в одну большую, спокойную музыку — без слов, но понятную.Этот лес знал многое.Знал радость и беду, труд и отдых, детский смех и взрослую усталость. Видел, как растут и уходят люди, как меняется жизнь.И сейчас он стоял рядом — большой, терпеливый, принимающий.Словно говорил без слов:всё проходит…и всё продолжается.
Ветер шёл по верхушкам кедров, и казалось — где-то далеко идёт своя жизнь, другая.А здесь — держались, жили, ждали и любили.
Внутри избы все было просто.Дверь тяжёлая, деревянная, скрипучая. Когда её открываешь — сразу обдаёт теплом и запахом: печной глины, хлеба, сушёных трав и чуть-чуть — дыма.Пол — широкие доски, выскобленные до светлого дерева, местами потемневшие от времени. У входа половики, домотканые, полосатые.Сразу заходишь на кухню
Кухня — сердце дома.Главное здесь — большая русская печь. Белёная, с тёплыми боками. На ней — лежанка, где зимой любят греться дети. У печи — кочерга, ухват, чугунки.Вдоль стены — длинный деревянный стол. Потёртый, но чистый. На нём — деревянные миски, глиняные кружки, солонка. Иногда — ломоть хлеба, накрытый полотенцем.У окна — лавка. Здесь часто сидит Зинаида, чистит картошку или перебирает крупу.В углу — полки: банки с соленьями, сушёные грибы, пучки трав. Запасы — их уверенность, их спокойствие.Зинаида, наклоняясь к печи, говорит:— Настя, глянь, не выкипает ли.Настя подходит, приподнимает крышку:— Нет, мама. Только начинает.— Хорошо… значит, к обеду будет.
В доме есть большая гостиная— самая просторная комната.Посередине — большой стол, за которым собирается вся семья. Над столом — простая лампа.По стенам — лавки и несколько стульев. В углу — сундук, старый, с коваными уголками. В нём — одежда, бельё, самое ценное.На стене — иконы, украшенные вышитыми полотенцами. Перед ними — маленькая лампадка.Окна выходят на двор. Днём здесь светло, особенно летом.Елизар часто сидит у окна, глядит вдаль.— Тихо сегодня… — говорит он однажды.Зинаида отвечает, не оборачиваясь:— Это пока тихо.Он хмурится:— Всё равно… как-то не по себе.Ксения, сидя на лавке, вмешивается:— А я люблю, когда тихо.Елизар усмехается:— Ты просто не знаешь, какая тишина бывает перед бурей.Ксения на секунду замолкает.
Спальня хозяев, небольшая но аккуратная.Широкая деревянная кровать, застеленная чистым, но простым бельём. Подушки — взбитые, в вышитых наволочках.
У стены — сундук Зинаиды. В нём — её одежда, платки, редкие нарядные вещи.На гвозде — висит пиджак Елизара.У окна — маленький столик. Иногда на нём лежит свеча или молитвенник.Вечером, когда дети уже спят, Зинаида тихо говорит:— Ты ногу сегодня сильно тянул?Елизар отмахивается:— Бывало хуже.— Не геройствуй, — мягко, но строго говорит она.
— Ты один у нас мужчина.Он смотрит на неё:— Один… да не совсем. Вон, Филипп растёт.Зинаида вздыхает:— Рано ему ещё.В женской спальне живут Настя и Ксения.Две кровати вдоль стены. Между ними — маленький столик. На нём — расчёска, лоскутки ткани, иногда иголки с нитками.У стены — сундук, где хранятся их платья.На окне — занавески, сшитые Зинаидой.Настя сидит, штопает рубаху. Ксения лежит на кровати, болтая ногами:— Настя… а ты думаешь, они вернутся?Настя не сразу отвечает:— Кто?— Ну… все, с войны…Настя поднимает глаза:— Должны.— А если нет?Настя откладывает работу:— Значит, мы будем жить дальше. Поняла?Ксения смотрит на неё внимательно:— Ты как мама говоришь.Настя тихо отвечает:— Потому что кому-то надо.
Самая маленькая мальчишечья спальняДве узкие кровати — одна для Филиппа, другая для Сашки.У стены — ящик, в котором хранятся их «сокровища»: палки, железки, найденные гвозди, камешки.Филипп лежит, глядит в потолок:— Сашка, когда я вырасту, я на фронт пойду.Сашка поворачивается к нему:— А я с тобой.Филипп усмехается:— Тебя не возьмут.— Возьмут! Я сильный!Филипп чуть помолчал и сказал:— Тогда… вместе.Сашка довольно кивнул:— Вместе.