Страница 41 из 45
Степан, Ганна, Федор
Утро было тихое. Светлое. Как будто сама земля знала — день будет тяжёлый. Степан проснулся рано. Долго лежал, глядя в потолок. Потом встал. Оделся молча. Елизар уже был во дворе. Курил.
Не глядя на брата , сказал:
— В Николаевку надо.
— Надо, — тихо ответил Степан.
Елизар затушил самокрутку:
— Я в правление схожу. Вернулся быстро.
— Через час машина будет. До Николаевки.
Пауза.
— Успеешь. Степан кивнул. Собрался. Ничего лишнего не взял. Только себя. И тяжесть внутри. Через час он стоял у колхозной конторы. Старенький грузовик уже урчал. В кузове — мешки, люди.
— Куда? — крикнул шофёр.
— В Николаевку.
— Лезь!
Степан забрался в кузов. Сел на край. Машина тронулась. Дорога пошла вперёд. Пыль поднялась лёгкая. Июнь. Тёплый. Живой. Поля тянулись до горизонта. Зелёные, густые. Колос ещё молодой. Мягкий. Лес стоял по краям дороги. Тёмный, прохладный. Берёзы белели стволами. Листва шептала. Птицы пели. Громко. Чисто. Как будто соревновались — кто перекричит тишину.
И эта тишина была новой. Непривычной. Без выстрелов. Без грохота. Степан смотрел. Но не видел. Перед глазами стоял дом. Ганна. Девочки. Как сказать?..» Машина подпрыгнула на кочке. Он очнулся. Вдохнул глубже.
— Дойдёт, — сказал сам себе.
— Скажу.
Николаевка показалась ближе к полудню. Знакомая улица. Каждый дом — как память. Машина остановилась. — Приехали! Степан спрыгнул. Постоял. Сердце билось тяжело. Пошёл. Дом. Тот самый. Калитка. Огород. Он остановился у ворот. Рука поднялась. Постучал. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась. Зина. Младшая. Уже взрослая. Она замерла.
Глаза расширились.
— Папа?.. — тихо.
Он не успел ответить.
Она закричала:
— Папа!!!
— Мама! Стеша! Папа пришёл!!!
Степан шагнул внутрь. Ганна вышла из комнаты. Остановилась. Смотрела. Долго.
— Живой… — прошептала.
Он кивнул:
— Живой.
Она подошла. Медленно. Как во сне. Потрогала его руку. Плечо. Лицо.
— Степан… — голос дрогнул.
И вдруг прижалась к нему.
Крепко.
— Живой… Господи…
Дочери уже обнимали его.
— Папа! — Мы ждали!
Он обнял их. Каждую.
— Выросли… — сказал тихо.
Ганна смотрела. Сквозь слёзы. С улыбкой.
С надеждой.
— Садись… — сказала она.
— Сейчас накрою…
Степан сел. Тяжело. В доме пахло молоком. Хлебом. Жизнью.
Ганна суетилась:
— Сейчас, сейчас… ты, наверное, голодный…
— Ганна… — тихо сказал он.
Она замерла. Обернулась. Он посмотрел на неё. Долго.
— Поговорить надо.
Тишина. Дочери переглянулись.
Зина тихо:
— Мы выйдем…
Они вышли. Закрыли дверь. Ганна осталась стоять.
Руки опустились.
— Говори… — тихо сказала она.
Степан сжал пальцы.
— Я… не один вернулся.
Она замерла.
— У меня… другая женщина.
Слова повисли. Тяжёлые. Ганна побледнела.
— Как… другая?.. — почти шёпотом.
— Её зовут Катя.
Пауза.
— Она меня спасла. После ранения. Я… у неё жил.
Ганна смотрела. Не моргала.
— И?.. — тихо.
— Я её полюбил.
Слёзы выступили у неё в глазах.
— А я?.. — голос сорвался.
Он опустил голову:
— Ты… мать моих детей. Дом.Жизнь…
Я благодарен тебе.
— Благодарен?..
— горько усмехнулась она.
— Только благодарен?..
Он не ответил.
— А она?.. — спросила Ганна.
— Я с ней буду.
Тишина. Глухая. Ганна отвернулась.
Схватилась за стол.
— Значит… всё?..
— Я не брошу вас.
Помогать буду.Дом оставлю. Всё ваше. Она резко повернулась:
— Нам не это надо!
Слёзы потекли.
— Нам ты нужен…
Он закрыл глаза.
— Прости…
Ганна долго молчала. Очень долго.
Потом тихо сказала:
— Уходи…
Он поднял глаза:
— Ганна…
— Уходи, Степан. Пока дети не видят.
Он встал .
Медленно.
— Я буду приходить. Помогать.
Она не ответила. Стояла спиной. Он подошёл к двери. Остановился.
— Прости… — ещё раз.
Тишина. Он вышел.
Дочери стояли во дворе.
Смотрели.
— Папа?.. — тихо.
Он подошёл.
Обнял их.
— Я рядом буду…
— сказал.
Но слова звучали слабо. Он вышел за калитку. И только там позволил себе остановиться. Солнце светило так же ярко. Птицы пели. Жизнь шла. Но внутри у него было тяжело. Как после боя. Только этот бой был без выстрелов.
И ранил глубже. Степан шёл к правлению, не разбирая дороги. Слова Ганны звенели в голове.
«Нам ты нужен…»
Каждый шаг давался тяжело. Будто ноги налились свинцом. У конторы уже стояла машина. Мотор урчал. Люди собирались в кузове. Кто с мешками, кто с узлами. Обычная жизнь.
— В Михайловское! — крикнул шофёр.
— Кто едет — залезайте!
Степан молча подошёл. Подпрыгнул. Зацепился рукой. Залез в кузов. Сел в угол. Машина тронулась.
Дорога потянулась назад. Та же. Но уже другая. Июньское солнце светило ярко. Поля шумели. Трава волновалась на ветру. Жаворонки звенели в небе. Но Степан ничего этого не слышал. Не видел.
Перед глазами — Ганна. Её лицо. Её глаза. Полные боли.
—«Нам не это надо…»
Он сжал кулаки. До побелевших костяшек.
— Что ж я… — прошептал он.
Рядом сидел старик.
Посмотрел на него:
— С войны?
Степан кивнул.
— Домой едешь?
Он помолчал. Потом тихо:
— Домой…
Старик вздохнул:
— Главное — живой вернулся…
Степан усмехнулся горько:
— Живой…
Пауза. Машина подпрыгнула на ухабе.
Кто-то в кузове засмеялся:
— Держись!
А он не держался. Он падал внутри.
Вспоминал. Как дочери смотрели на него. С надеждой. С радостью.
— Папа… Он закрыл глаза.
«Я рядом буду…» Слова пустые.
Он сам это понимал. Ветер бил в лицо. Сушил глаза.
Но внутри было сыро и тяжело. Катя. Её руки. Её взгляд. Тихий. Доверчивый.
«Я боюсь…»