Страница 32 из 45
Из гадкого утенка влебедь
К началу войны младшей дочери, Ксении, исполнилось тринадцать лет.
Она была настоящей непоседой. Казалось, что в ней живёт маленький моторчик, который ни на минуту не останавливается.
То она уже бежит к колодцу за водой, то помогает матери на огороде, то несётся через всю деревню узнать новости от соседей.
Успевала везде и всюду.
Одежда на ней тоже словно жила своей жизнью: где-то подол перекосился, где-то рукав закатан выше другого.
Не потому, что была неряшливой — просто ей было не до этого. Мир вокруг казался ей огромным и интересным, и каждая минута была занята каким-нибудь делом.
Особенно запоминались её глаза — большие, светлые, с весёлыми искорками. В них всегда горел живой огонёк любопытства.
Она замечала всё: первую весеннюю травинку, гнездо ласточек под крышей, грусть в глазах соседки, которая получила письмо с фронта.
Но война меняла всех.
Прошли долгие четыре года.
И вот уже весна сорок пятого.
Ксении семнадцать.
Теперь она ходила неторопливо и уверенно. В её движениях появилась какая-то спокойная женская стать.
Платье всегда было чистым и аккуратным, коса тщательно уложена, воротничок выглажен.
Она повзрослела, похорошела так, что родные порой сами удивлялись.
Смотришь на неё — и не верится, что это та самая девчонка-сорванец.
Из гадкого утёнка она незаметно превратилась в настоящего лебедя.
Мать иногда смотрела на неё украдкой и удивлялась.
— Господи, когда же ты успела вырасти? — тихо говорила она.
Ксения смущённо улыбалась.
— Мам, ну что ты такое говоришь?
— А то и говорю. Недавно ведь босиком по лужам носилась, а теперь вон какая…
Действительно, она похорошела необыкновенно.
Высокая, стройная, с большими светлыми глазами и лучезарной улыбкой, она словно несла вокруг себя тепло. Но самой красивой в ней была доброта.
Ксения жалела всех.
Если у соседки заболел ребёнок — бежала помочь.
Если у старушки закончились дрова — приносила вязанку.
Если находила раненую птицу или голодного щенка — обязательно приносила домой.
— Ксюша, да куда же ты опять котёнка тащишь? — всплеснула руками мать, увидев у дочери за пазухой рыжий комочек.
— Мам, он совсем маленький. Посмотри, какой худенький...
— У нас своих забот хватает.
— Ну мы же не бросим его погибать?
Мать только вздохнула.
Она прекрасно знала: если Ксения кого-то пожалела, переубедить её невозможно.
— Ладно уж, неси. Но кормить будешь сама.
Лицо девушки тут же озарила улыбка.
— Спасибо, мамочка!
Даже строгий дед ворчал больше для порядка.
— Ох, Ксенька, всех-то ты спасти хочешь.
— А разве плохо? — лукаво спрашивала она.
— Да нет... Хорошо. Только сердце у тебя слишком доброе.
Деревенские мальчишки давно начали заглядываться на неё. Стоило Ксении пройти по улице, как разговоры на завалинке сразу становились громче, а парни старались оказаться поближе.
— Смотри, опять Ксюша идёт, — шептал один другому.
— Вижу.
— И чего ты молчишь всё время?
— А что сказать?
— Хоть поздоровайся.
Но стоило девушке улыбнуться и пожелать доброго дня, как самые смелые вдруг теряли дар речи.
А сама Ксения словно не замечала этого внимания.
Её больше занимали домашние дела, младшие дети соседей, старики, которым нужна была помощь, да ожидание мира.
Весной сорок пятого она часто выходила за околицу и долго смотрела на дорогу.
Ту самую дорогу, по которой когда-нибудь должны были вернуться домой мужчины, ушедшие на войну.
В её светлых глазах всё ещё жил тот самый огонёк, что горел в тринадцать лет. Только теперь рядом с ним появились мудрость, терпение и надежда.
Надежда на то, что впереди наконец начнётся мирная жизнь.