Страница 28 из 45
Семья Степана
В Николаевке стояла та самая тёплая, тихая осень, когда воздух прозрачен, а всё вокруг будто затаило дыхание. Дом Степана стоял чуть в стороне от дороги — крепкий, рубленый, с низкими окнами, украшенными выцветшими занавесками. Крыша потемнела от времени, но была надёжной.
У крыльца — лавочка, на которой ещё летом любил сидеть сам Степан, строгая его шапка до сих пор висела на гвозде в сенях, будто он вот-вот вернётся и снимет её. Во дворе — порядок. Ганна держала хозяйство крепко.
Слева — коровник, откуда тянуло тёплым паром и запахом сена. Две коровы нетерпеливо переступали с ноги на ногу, ждали дойки. Рядом — загон с телятами, маленькие, рыжеватые, с мокрыми носами, тянулись к людям. Чуть дальше — курятник. Куры копошились в земле, петух важно расхаживал, встряхивая гребнем. За домом — огород. Картошка уже выкопана, ботва сложена в кучи. Капуста стояла плотная, тугая, с сизыми листьями. Морковь и свёкла выглядывали из земли. У забора сушились связки лука.
А за огородом — поле, уходящее к лесу. Берёзы золотились, осины краснели, и всё это отражалось в узкой речке, лениво текущей вдоль деревни. Красота стояла такая, что сердце щемило.
Ганна вышла на крыльцо, вытерла руки о передник, посмотрела вдаль — туда, где дорога. Никого.
Она тяжело вздохнула.
— Ни весточки… — прошептала она.
Стеша, высокая, крепкая, вышла следом:
— Мам, ты опять?
— А что мне делать?.. — тихо ответила Ганна.
— Жду…
Зина выглянула из сеней, с книгой в руках:
— Мам, может, письмо ещё придёт…
Ганна покачала головой:
— Хоть какое… хоть бы ранен… пусть бы калекой… только бы живой…
Голос её дрогнул.
Стеша подошла ближе, обняла мать за плечи:
— Живой он, мам. Я чувствую.
— Чувствуешь… — вздохнула Ганна. — А я каждую ночь просыпаюсь… будто зовёт он меня…
Из коровника донёсся мычание.
— Пойдём, — сказала Стеша. — Коровы ждут.
Они спустились во двор. Стеша ловко устроилась рядом с коровой, поставила ведро:
— Ну, Зорька… давай…
Молоко заструилось, тихо, ровно.
Зина подала чистое ведро: — Я потом на ферму пойду, помогу.
Ганна посмотрела на неё: — Учёбу не забывай.
— Не забуду, — ответила Зина. — Я школу закончу… папа хотел.
Ганна опустила глаза: — Хотел…
У телят за загоном Ганна остановилась, погладила одного по голове.
— Вот и живём… — сказала она. — Работаем…
Стеша тихо ответила:
— Он вернётся — всё наладится.
— Вернётся… — повторила Ганна, но уже не так уверенно. Вечером они сидели в доме. Внутри было просто: стол у окна, лавки, печь тёплая. На стене — фотография Степана: в гимнастёрке, серьёзный, прислал в первый год войны... Зина поставила на стол миску с картошкой:
— Мам, садись.
Ганна не сразу подошла.
Она смотрела на фотографию.
— Ты бы хоть весточку подал… — тихо сказала она.
— Я жду…
Стеша села за стол:
— Мам…
Ганна повернулась, вытерла глаза: — Иду.
Они ели молча. Только ложки тихо стучали. За окном темнело, ветер шуршал в листве.
Зина вдруг сказала: — Когда папа придёт, я ему аттестат покажу.
Стеша улыбнулась: — А я скажу, что всё хозяйство удержали. Ганна посмотрела на них — и в её глазах снова появилась жизнь. — Придёт… — сказала она. — Обязательно придёт.
Но, когда легли спать, она долго не могла уснуть. Слушала ночь. И всё ждала. Хоть шагов. Хоть стука в дверь. Хоть какой-нибудь весточки…
Ганна тоже часто вспоминала молодость.
Особенно теперь, когда Степан ушел на фронт.
Долгими вечерами она сидела у окна при тусклом свете лампы, вязала для фронта теплые носки и незаметно уходила мыслями в прошлое — туда, где еще не было войны, тревоги и страха.
Вспоминала тот вечер, когда впервые увидела Степана.
Было это в клубе, на танцах.
В Николаевку тогда приехали ребята из Михайловки — шумные, веселые, с гармошкой. Девчонки сразу начали переглядываться, поправлять платки и волосы.
И среди всех особенно выделялся Степан.
Высокий, широкоплечий, спокойный. Не балагур, как некоторые, не лез вперед всех, а держался уверенно, по-мужски. Темные волосы, серьезный взгляд, легкая улыбка в уголках губ.
Ганна тоже тогда выделялась среди девушек.
Красивая была — тоненькая, светлолицая, с длинной косой. Только слишком стеснительная.
На танцы ходила, но почти никогда не танцевала. Стояла обычно у стены с подружками, тихо разговаривала, да украдкой смотрела на веселящихся.
Росла она у тетки — родной сестры матери.
Родителей рано не стало, и тетка заменила ей семью. Женщина была строгая, суровая. Держала Ганну в строгости.
— Нечего по клубам шляться, — ворчала она.
И если уж отпускала на танцы, то ненадолго.
— Чтоб вовремя домой была!
Ганна всегда слушалась.
В тот вечер она тоже собиралась уйти пораньше. Уже накинула платок, когда вдруг рядом оказался Степан.
— Проводить можно? — спросил он спокойно.
Она смутилась так, что даже ответить сразу не смогла. Только тихонько кивнула.
Шли они медленно по темной деревенской улице. Где-то вдали еще слышалась гармошка, смех молодежи, а вокруг стояла теплая летняя ночь.
Степан говорил мало, но рядом с ним было удивительно спокойно.
Возле дома Ганна уже хотела быстро юркнуть в калитку, как вдруг он сказал:
— Я еще приеду.
И приехал.
С тех пор почти каждый выходной появлялся в Николаевке.
Ганна уже ждала этих вечеров сама того не признавая. Услышав гармошку у клуба, невольно выглядывала в окно — приехал ли?
А он всегда искал глазами только ее.
Иногда танцевал с другими девушками ради приличия, но потом все равно подходил к Ганне.
И снова провожал домой, много гуляли..
Когда Ганна поняла, что она беременна , прислал сватов.
Тетка тогда долго ворчала для порядка:
— Быстро больно…
Но сама видела — парень хороший. Работящий. Серьезный.