Страница 50 из 75
24
24
24
Я бросила телефон на кровать и достала сумку. Вещей было немного: джинсы, пара футболок, бельё, косметичка. Я складывала их, не глядя, мысли крутились вокруг одного — он действительно отпускает меня. Дал обратный билет. Я могу улететь через несколько часов домой! Но почему от этой мысли мне грустно?
Телефон завибрировал. Эмре.
«Карина, как ты? Всё в порядке? Этот псих ничего тебе не сделал?»
Я села на кровать и набрала его.
— Карина, слава богу, — он ответил сразу, голос звучал взволнованно. — Я уже думал, ты трубку не возьмёшь. Как ты? Где ты?
— Дома, — сказала я. — То есть на вилле. Собираю вещи.
— Собираешь вещи? Он что, выгоняет тебя?
— Нет, — я усмехнулась. — Он меня отпускает на несколько дней. Дал билет до Петербурга. Сказал, что я могу уехать.
В трубке повисла пауза.
— Отпускает? — переспросил Эмре. — Просто так? Демир Османоглу никогда никого не отпускает просто так. Ты уверена, что это не ловушка?
— Он дал мне выбор, — я сложила свитер и сунула его в сумку. — Сказал, что если я хочу навестить дом, он не будет держать.
Эмре хмыкнул.
— Слушай, я не верю ни одному его слову. Но раз уж так вышло... У меня есть предложение. Я через неделю уезжаю в Италию. У меня там родственники, и работу уже нашли — небольшая галерея во Флоренции, нужен реставратор. Поехали со мной.
Я замерла со сложенной футболкой в руках.
— В Италию?
— Да. Уедешь из этого проклятого дома, разорвёшь контракт. Я знаю, он будет в бешенстве, но хоть одна его муза сбежит до того, как он высосет из неё все соки.
— Что ты имеешь в виду? — я села на кровать.
Эмре замялся.
— Я навёл справки, Карин. Про всех, кто был до тебя. Последняя его муза была из Норвегии, Ингрид. Она покончила с собой через месяц после того, как он её выбросил. Наглоталась таблеток в своей мастерской. Я специально узнавал у её знакомых в Осло, они подтвердили.
Я в ужасе уставилась в пол.
— …Что?
— Но никто не винит Демира, — продолжал Эмре. — У неё якобы была депрессия, творческий кризис, всё такое. Но я думаю, это он довёл её. Как и всех остальных.
Я молчала, пытаясь переварить услышанное.
— У тебя есть неделя подумать, — сказал Эмре мягче. — Я улетаю в следующий понедельник. Если решишься, напиши. А пока просто поезжай домой, отдохни, приди в себя. Ты измотана, это видно.
— Спасибо, Эмре, — прошептала я. — Я подумаю.
— Береги себя, Карин. И не доверяй ему.
Я сбросила вызов и ещё несколько минут сидела, глядя в стену. Ингрид. Самоубийство. Перед глазами всплывали сны: мёртвая девушка во флорентийской спальне, старуха в поезде, цепочка, которая обожгла его руку…
Я тряхнула головой и застегнула сумку. Потом спустилась вниз.
На кухне уже суетились. Зейнеп резала овощи на доске, а у плиты стояла Сафие-ханым — пожилая женщина с седыми волосами, собранными под платок, которая помешивала что-то в огромной кастрюле.
Увидев меня, они обе замерли и переглянулись.
— Карина, — виновато начала Зейнеп. — Не желаете поесть перед отъездом? Сафие-ханым приготовила суп.
— Я не голодна. Спасибо.
Я налила себе воды и пила её, стоя у стойки, а сама смотрела на них поверх стакана. Они снова переглянулись — быстрый, тревожный взгляд, который они, наверное, считали незаметным.
— Зейнеп, — сказала я, ставя стакан на стол. — Ты ведь давно здесь работаешь?
— Год, — ответила девушка, не поднимая глаз от лука.
— А вы, Сафие-ханым?
Повариха замерла с половником в руке.
— Долго. Очень долго.
— И вы видели других девушек, которые приезжали сюда? — спросила я прямо. — Таких, как я? Которые подписывали контракт с Демиром?
Тишина. Зейнеп опустила нож, Сафие-ханым поставила кастрюлю на плиту и медленно повернулась ко мне.
— Не надо об этом, кызым.
— Надо, — упрямо ответила я. — Я хочу знать. Они уезжали? Или исчезали?
— Уезжали, — быстро сказала Зейнеп. — Все уезжали. Через месяц, через два. Садились в машину и уезжали.
— А их вещи? — я шагнула к ним. — Их картины? Что оставалось после них?
— Ничего, — ответила Сафие-ханым с горечью. — Эфенди всё убирал. В свою мастерскую. Наверх.
— Там их картины? — оживилась я. — Те, что они нарисовали по контракту?
Сафие-ханым молчала. Зейнеп смотрела в пол.
— Сафие-ханым, — я подошла к ней почти вплотную. — Вы знаете, что здесь происходит. Скажите мне правду. Пожалуйста.
Повариха подняла на меня глаза.
— Там не только картины, — прошептала она. — Там портреты. Их портреты.
— Демир рисовал их?
Она мотнула головой, и отвернулась к плите.
— Не ходи туда, кызым, не надо, — запричитала она, помешивая суп. — Не ходи. И уезжай, пока можешь.
Я смотрела на её сгорбленную спину, и внутри меня всё вставало на свои места.
Я вспомнила свои сны. Они приходили ко мне не просто так.
— Спасибо, — сказала я тихо. — Я поняла.
Я вышла из кухни, поднялась к себе и приняла холодный душ. Оделась в джинсы и простую белую рубашку, собрала волосы в хвост и не стала краситься.
Контракт лежал в ящике тумбочки. Я взяла его, пролистала страницы с его подписью и моей — тридцать три ночи, доступность, право рисовать меня круглые сутки. Прижала папку к груди и пошла в его кабинет.
Демир сидел за столом, перед ноутбуком. Увидев меня, он не удивился — только откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.
— Пришла попрощаться?
Я подошла к столу и положила перед ним контракт.
— Я хочу разорвать его. Навсегда.
Он перевёл взгляд на бумагу, потом на меня.
— Какие причины?
— Потому что я хочу домой. Навсегда, а не на несколько дней. Я хочу вернуться в Петербург и забыть всё это.
Он хмуро усмехнулся.
— Ты врёшь. Ты не хочешь забыть. Ты просто боишься. Ты узнала что-то, что напугало тебя. Я хочу знать что?
— Я имею право разорвать контракт. Там нет пункта о том, что я обязана сказать почему.
— Есть пункт о последствиях. Ты его читала?
— Читала. Штраф. Я готова его заплатить. У меня есть деньги, я продала картину.
— Дело не в деньгах, — он взял контракт, пролистал до последней страницы и развернул ко мне. — Пункт четырнадцать. Читай вслух.
Я пробежала глазами по бумаге и почувствовала, как холодеют пальцы.