Командир. Трилогия

Я откинулся на бронеспинку, расстегнул шлемофон и стянул с головы. Руки устали капитально так. Гимнастёрка прилипла к спине от пота, а белую рубаху из нижнего белья можно было выжимать.

– Командир! – прорвался хриплый голос Акимовича.

Его лицо было перепачкано солидолом. Я же ему только кивнул и показал, чтобы он меня выпустил из кабины.

– Живой? Не зацепило?

– Живой, Акимыч. Только вот… ласточку твою потрепали мы знатно. Ну и не всё так у нас радужно.

– Задача?

– А что с ней будет. Выполнили, но какой ценой, – ответил я и выбрался из кабины.

Акимович кивнул. Думаю, что он и без меня уже смог посчитать, сколько не вернулось из боевого вылета.

– Да и Бог с ним с фанерой! Главное сам живой. А ребят жалко, – произнёс старшина Донских и помог мне вылезти из кабины.

Механик шумно выдохнул, стёр грязной ладонью пот со лба и только теперь посмотрел на самолёт.

Немецкие пули и осколки зенитных снарядов оставили на нём серьёзные повреждения.

Бронебойно‑зажигательные снаряды разбили в нескольких местах обшивку, вырвав куски до полуметра шириной.

Перкаль на плоскостях крыльев полопалась и висела в нескольких местах лохмотьями, которые трепались набегающим потоком воздуха. Из пробитых патрубков радиатора парила охлаждающая жидкость, оставляя на фюзеляже жирные белёсые потёки с приторно‑сладким запахом горячего гликоля.

Я сполз по крылу, шагнул на землю и тут же осел на вытоптанную траву у тёплого колеса шасси. Ноги просто отказались держать.

Боковым зрением я уловил быстрое движение. От замаскированной палатки ПМП быстро бежала Наташа Рубель. Её санитарная сумка на толстом ремне глухо колотилась о бедро. Увидев чудовищные повреждения моего и других истребителей, она выровнялась и быстро начала обходить каждого лётчика.

Когда очередь дошла и до меня, товарищ Рубель подошла ко мне и присела на корточки. В её глазах была небольшая паника и в то же время с профессиональная решимость.

– Михайлов, где болит? Осколки? Кровь есть? – спрашивал Наташа, проверяя мой пульс и температуру.

– Не ранен я, Наташа. Ни одной царапины, – ответил я, пытаясь стереть с губ песок, поднятый винтами и попавший мне на лицо.

Старший военфельдшер вытащила фляжку и протянула мне.

– Пей, маленькими глотками, – сказала товарищ Рубель, поднялась и пошла к следующему самолёту.

Я посмотрел ей вслед, выпив несколько глотков прохладной воды.

– Переживает. Дюже много у неё то больных, то погибших, – сказал Акимович, рассматривая пробоину в хвостовой части фюзеляжа.

В это время к самолёту подошёл Резников. Я медленно встал, отряхнулся и застегнул воротник, чтобы доложить командиру полка.

– Да брось ты, – махнул Алексей Семёнович, приобняв за плечи.

Он прошёлся рядом с самолётом, и сам внимательно просмотрел пробоины.

– Коровин всё рассказал. Жаль, двоих лётчиков потеряли, – сказал Резников, доставая портсигар.

Он минуту постоял рядом со мной, посматривая по сторонам. Хоть Батя и скрывал эмоции, видно, насколько ему не по себе. Всё равно каждую гибель Резников переживал внутри себя, и я не исключение.

– Вечером к начальнику штаба зайти не забудь. И по своим сбитым доложишь, и… и по Вихрову всё расскажешь, – сказал Батя, уходя в сторону своего самолёта.

К вечеру усталость окончательно накатила на меня, и я вырубился прям под самолётом. В воздух в этот день я поднялся ещё раз на сопровождение бомбардировщиков. Когда начало темнеть, меня к себе вызвал начальник штаба для написания рапорта по сбитым самолётам.

– Разрешите войти? – спросил я, когда спустился в штабную землянку.

– Да, Андрей. Проходи, садись, – пригласил меня капитан Бубнов, сидевший за деревянным столом, широко зевая.

Видимо, я его разбудил своим появлением. У Бубнова было помятое лицо. Сам капитан сильно тёр воспалённые глаза.

– Тяжёлый день. И потери, и успехи. Одно только неизменно – документооборот. Он всегда на одном уровне, – сказал Бубнов и придвинул ко мне лист бумаги с чернильницей‑непроливайкой.

– Надо бы письма родным погибших написать. Если нужно, могу и я.

– Само собой. Но я уже Булкину сказал это сделать, к тому же он с Вихровым друзьями были. Так что вы с ним как‑то уж определитесь сами. Ты вот давай мне рапорт напиши на своих сбитых.

– Вкратце или развёрнуто? – уточнил я.

– По существу. Главную суть, но чтобы «наверху» всем было понятно, что ты не на блины летал, а немцев сбивал.

Я сел на скрипучий табурет и макнул деревянную ручку с металлическим пером в фиолетовые чернила. Пальцы после тяжёлого дневного боя ещё слушались плохо, а буквы ложились на бумагу неровно.

– «Докладываю… В районе аэродрома Духовщина при выходе из пикирования мной был атакован взлетающий истребитель Bf‑109…» – проговорил я, что написал по первому эпизоду сегодняшнего вылета утром.

Начштаба пил чай и задумчиво смотрел в бревенчатый потолок.

– Коровин всё видел. Вы с ним против восьмерых остались, верно?

– Сначала восемь, потом ещё двое появились.

– Ты пиши. Там ещё комиссар потом хочет у вас поспрашивать для политинформирования. А я пока запишу в журнал боевых действий, – сказал Бубнов и потянулся за рапортом.

Тут за спиной послышались шаги по деревянному настилу. Я повернулся и увидел вошедшего в землянку особиста Руднева – оперуполномоченного особого отдела НКВД нашего полка.

Он всегда появлялся вот так, словно из ниоткуда. Лицо у особиста было гладко выбритое, непроницаемое.

– Чем обязаны, Вилор Владимирович? – спросил капитан Бубнов, однако Руднев промолчал.

Он молча подошёл к столу и заглянул в мой рапорт.

– Без бортового номера и с уголками. Не слабого вы фашиста сбили, товарищ Михайлов. Второй раз, как я понимаю.

– Везёт мне на крутых личностей.

Руднев кивнул и поправил фуражку на голове.

– Собирайтесь, Андрей Николаевич. Машина ждёт. Нам нужно прямо сейчас проехать в штаб дивизии. Это срочно.

Я посмотрел на начальника штаба, но тот лишь перевёл взгляд на особиста.

– По какому вопросу, Вилор Владимирович?

– По оперативному. Собирайтесь, Андрей Николаевич. Дело срочное.