Страница 40 из 262
Бросил взгляд на приборную доску. Скорость 200! Ручку на себя и самолёт оторвался от земли. Тряска мгновенно прекратилась. ЛаГГ потянуло влево, но я его выровнял.
— Шасси… убрал, — проговорил я.
Вот теперь всё хорошо! Не такой этот истребитель вёрткий, как И-16, но есть в нём что-то… притягательное.
Полёт по кругу вышел на загляденье. Новый истребитель все развороты проходит чётко и его не бросает из стороны в сторону. Устойчивости у него побольше, чем у «ишачка».
Выполнив проход, я начал карабкаться вверх, набирая высоту. Здесь уже ЛаГГ-3 тяжеловат.
— Сокол, 33-й, занял 2000, — доложил я.
— 33-й, зона свободна.
Будем считать, что мне разрешили работать. Я ещё раз осмотрелся, чтобы никого не было поблизости. Вдалеке только несколько самолётов сейчас летали по кругу или уходили на полигон.
— Начнём, — проговорил я, начиная выполнять вираж.
Но не так-то просто отклонить ручку управления. Требуется приложить больше усилий, чем на И-16.
ЛаГГ-3 начал разворот влево, но это не то, что мне бы хотелось видеть. И-16 в развороте побыстрее будет.
Теперь правый вираж. Я плавно отклонил педаль и ручку управления вправо и на себя, закладывая ещё один вираж. Слегка меня придавило к правой стороне, но всё равно неохотно входит ЛаГГ в разворот.
Тут же смотрю за скоростью. Стрелка на указателе неумолимо поползла вниз 400… 380… 350. Я быстро бросил взгляд на указатель поворота и скольжения. «Шарик», который всегда должен быть в центре, слегка ушёл в сторону.
Я с силой дожал правую педаль, возвращая шарик в центр и координируя разворот.
А ещё и температура воды быстро увеличилась! Двигатель М-105П грелся, так что пришлось ещё и заслонки открыть.
— И пикируем, — сказал я и резко отклонил ручку от себя.
Я стремительно приближался к земле. Высота уменьшалась, скорость росла. Вот здесь его стихия!
Набрав скорость 500, я с силой потянул ручку на себя, выводя истребитель из пикирования.
Перегрузка прижала к креслу, так что пришлось напрягать пресс и ноги. Скорость уменьшалась быстро. Уже 300… 280… 250… 230.
Ещё добираю ручку управления на себя и вывожу в горизонтальный полёт. Добавляю обороты, разгоняя самолёт до расчётной скорости.
Смахнув пот со лба, я начал снижаться, чтобы зайти на посадку.
— Сокол, 33-й, задание закончил, точку наблюдаю.
— 33-й, посадку разрешил.
На посадке ЛаГГ более скоростной. Но не быстрее тех самолётов, на которых я летал раньше. Подошёл к земле, шасси уже выпущены, выровнялся и коснулся колёсами лётного поля.
Зарулив на стоянку, я выключил двигатель и начал вылезать из кабины. В это время свои вылеты закончили и остальные лётчики.
Борис Владимирович всё у меня разузнал, как и что было в воздухе. Следующий вылет у меня теперь завтра. Ещё один пилотаж в зоне, а потом на полигон. Там уже интереснее.
К вечеру все сделали по одному вылету. Многие получили удовольствие, но, были и те кто-то сильно жаловался на самолёт.
На одной такой беседе присутствовал и я.
Коровин с Переясловым обсуждали самолёт, в самых ярких красках рассказывая, какой он «хороший».
— Неудобный, тяжёлый. Я «бочку» еле-еле скрутил сегодня. С него надо тонну ещё снять, Владимирович, — жаловался Переяслов, показывая на ЛаГГ.
В это время я ходил рядом самолётом и смотрел на его особенности ещё более пристально.
— Утюг, Борис Владимирович. Неманевренный совсем. Как мы будем худых гонять на нём⁈ — возмущался Коровин.
— Ничего. Разгонишься, Василий Иванович. Ты ж его даже не попробовал в бою⁈ — отвечал ему Гудков.
Пока я смотрел на крыло самолёта, со спины подошёл человек. Совсем не военный, но интеллигентного вида. Округлое лицо, зачёсанные назад волосы и круглые очки в роговой оправе.
Но вид какой-то уставший. Как будто смену на заводе отработал, а потом ещё на сутки остался.
— Борис Владимирович! Родной! Ну надо конструкторам что-то сказать. Надо доработать. Полегче его сделать, двигатель другой, может ещё что придумают, — продолжал говорить Коровин, который переживал за успех нашего формирования.
Я же подошёл ближе к носовой части и потрогал винт. Да, кое-что можно было бы поправить быстро, а на кое-какие доработки уйдёт время.
Переяслов и Коровин продолжали хаять самолёт. То им скорость маленькая, то пилотирование странное, то что-то длинное, то что-то короткое. По два-три полёта сделали, а уже возмущаются.
«Интеллигент» послушал их и подошёл ко мне.
В руках я заметил, что у него был блокнот, в котором он делал пометки.
— Простите, а что вы ничего не говорите о самолёте? У вас особое мнение? — спросил он.
— Можно и так сказать. Я бы кое-что поменял.
— Хм, а что именно?
Странный вопрос от незнакомого человека.
— А вы сами кто, простите?
— Я на заводе работаю. Вот как раз проверяю партию, которую в полк недавно передали. Не стесняйтесь. У вас ведь тоже есть идеи? — спросил мужчина.
Какой-то он странный. На чекиста не похож, да и на особиста тоже. Ещё и блокнот у него весь в схемах и цифрах.
— О! Семён Алексеевич! А мы обсуждаем… ваш самолёт, — подбежал к нам Борис Владимирович.
Переяслов и Коровин немного притихли. Я не сразу вспомнил, кто бы мог быть передо мной сейчас.
— Я уже понял, Борис. Молодой человек, так что там у вас за идеи? — спросил он у меня.
Пару секунд я молчал, но интеллигент видимо понял, что пора представиться, и протянул мне руку.
— Семён Лавочкин, главный конструктор Горьковского авиационного завода и один из создателей этого самолёта.