Страница 127 из 262
– Всё‑всё. Мы ж в честь Михайлова, – замахал один из ребят, стоящий на одном костыле.
Катя же стояла рядом с перекладиной и пристально смотрела на меня. Естественно, ей такой манёвр не нравился.
– Вы в своём уме, Михайлов⁈ А ну, быстро спустились. И никаких фокусов! – возмутилась Голубева.
– Ну и на закуску, – сказал я и сделал в упоре пару переворотов вокруг перекладины.
Повиснув на перекладине, я спрыгнул на пол.
– Молодец! Я вот так до ранения мог только сделать, – крикнул один из пациентов, аплодируя мне.
Я приветливо махнул этому парню. Остальные ребята тоже удостоили меня аплодисментов.
– Всё, на выписку его, – сказал один из ребят, лёжа на кушетке под аппаратом гальванизации.
– Вот так, товарищ Голубева. К полётам годен, – улыбнулся я.
Кто‑то тихо, но с уважением присвистнул. Хотя я не сделал какой‑то крутой трюк, но это был показатель, что выздоровление пройдено.
Катя притихла. В её огромных серых глазах плескался профессиональный ужас пополам с невольным восхищением.
– Вот, а вы про амплитуду говорили. Хорошая же амплитуда⁈ – показал я на перекладину.
В кабинете повисла пауза, а Катя покраснела как рак.
– Амплитуда, говорите, хорошая? Ну ладно, – произнесла Голубева и медленно расстегнула свой больничный халат.
Она его быстро сняла и повесила мне на плечо. Следом поправила косынку, подойдя ближе к матам. Девушка быстро их подвинула под перекладину. Если честно, мне уже стало интересно, что она задумала.
Я посмотрел на её коллег. Две медсестры довольно улыбнулись, сложив руки на груди.
Голубева подошла к перекладине, сняла обувь, проверила растяжки и «взлетела» на гриф. Короткий мах ногами и она мгновенно вышла в идеальную стойку на руках. Раненые в кабинете онемели. Да я и сам прифигел!
А дальше начались Олимпийские игры! Хрупкая девушка, набрав амплитуду, крутанула на стальном грифе полноамплитудное «солнышко». Один, два, три… Перекладина угрожающе загудела.
И вот на четвёртом обороте в верхней точке, она отпустила гриф. Её тело сжалось. Косынка в этот момент слетела с головы и я успел её поймать на лету.
Катя крутанулась в воздухе и приземлилась на мат. Причём практически бесшумно и чётко зафиксировав приземление на полусогнутых ногах.
Тут Голубева подняла руки и взмахнула своими растрепавшимися длинными русыми волосами. В тот же момент все зааплодировали такой грации.
– Не‑а, я даже до ранения так бы сделать не смог, – громко сказал один из пациентов.
Я и сам не удержался от аплодисментов Екатерине. Молодец! Девушка выполнила поклон, надела обувь и подошла ко мне.
– Вот амплитуда, товарищ лейтенант! На сегодня всё, – улыбнулась она и забрала у меня свой халат и косынку.
После всех процедур и обеда, в назначенное время я направился в тот самый Красный уголок в госпитальной библиотеке. Естественно, что не один.
– Блин, Андрюха, а чего нам там слушать⁈ Мы уже и так знаем, сколько ты и кого сбил, – возмущался Ростислав, широко зевая.
– Я вас туда и не тяну. Все вопросы к Дунько.
– Тут же ж такое дело, что никто бы из нас Дунько не рискнул такой вопрос задать. Комиссар госпиталя – мужик серьёзный, – ответил мне Всеволод, следуя на костылях чуть позади.
Чтобы попасть в библиотеку, да и в сам Красный уголок, нужно было выйти на улицу и пройти в другое здание.
Сама же библиотека в ЦНИАГ располагалась в бывшем парадном зале старинной усадьбы, на территории которой и находился госпиталь.
Сняв на входе сапоги и переобувшись в тапки, мы прошли в зал. Выглядел он, конечно, монументально. Это было просторное помещение с высокими потолками и натёртым до блеска паркетом.
Интерьер напоминал какую‑то смесь библиотеки и партийного кабинета.
Стены украшали плакаты военного времени, такой как знаменитый «Родина‑мать зовёт!». Много было и агитационных листов с призывами бить фашистских стервятников.
Вдоль стен стояли массивные шкафы с книгами, а в углу на специальной тумбе стоял патефон с набором пластинок и шахматный столик с расставленными фигурами. Под самым потолком висел репродуктор‑«тарелка», откуда обычно шли сводки Совинформбюро.
В середине зала стояли два больших стола, покрытых зелёным сукном. За ними и сидели пациенты, которые могут передвигаться, а значит, и присутствовать на политзанятии. А уж в эти годы это было ой как обязательно.
Если быть честным, то брать информацию в условиях фронта реально было негде. Было много слухов и домыслов. Но ещё больше было информации, начинающейся с фразы «а мне сказал брат, а ему его брат, и у него есть выход на человека, который Васю Сталина знает».
Так что лучше политзанятия, где комиссар или назначенный им человек доводил официальную информацию.
Вот и сейчас, когда мы заняли свои места, пришёл товарищ Дунько. Начал он занятие с того, что зачитал вслух передовицы газет «Правда» и «Красная звезда».
– В течение 20 сентября наши войска вели упорные бои на всём фронте и особенно ожесточённые под Киевом…
Я каждый раз присутствовал на этих занятиях и удивлялся насколько люди внимательно слушают комиссара. Особенно сейчас, когда многие из сидящих за столом были эвакуированы именно с Юго‑западного фронта. Естественно, для них информация о боях за Киев воспринимается с большим трепетом.
– Что вам сказать об обстановке на Западном фронте? Здесь после тяжёлых боёв за Смоленском и нашего успешного контрудара под Ельней существенных изменений нет. Да, идут бои местного значения, но враг несёт больше потерь. Его силы тают с каждым днём…
Эх, я надеюсь, что Оперативная группа Рокоссовского сыграла свою роль и им удалось поменять ситуацию. Ведь через 10 дней, если я правильно помню из моего прошлого, немцы начнут операцию «Тайфун». И нам всем придётся несладко. Фраза «ни шагу назад» станет нашим девизом.
Помимо передовиц, рассказывал Дунько и о трудовых подвигах народа. В этот раз сообщал, сколько и чего поставили из Сибири и как выросло производство самолётов.
– Теперь мы с вами подходим к моменту, когда необходимо поговорить об отличившихся бойцах. И сегодня с вами поделится информацией один из ваших товарищей.
– Андрюха, готовься. Сейчас будешь выступать, – шепнул мне Ростислав.
– А ты готовься записывать. Потом спрошу пройденный материал, – улыбнулся я.
Кирилл Максимович продолжал меня представлять во всей красе. Говорил даже то, что я сам о себе не знал.