Страница 33 из 129
– Мне кажется теперь: я никогда никому до конца не смогу быть предана, только по одной причине – чтобы не предавали. – Фортуна тоже достала сигарету из пачки, понюхала, но курить не стала.
– Если женщина говорит «никогда», значит, это обязательно случится вновь, – выпустила вверх облако дыма Лара.
– Когда люди говорят о чувствах, они вспоминают о велении сердца, что то якобы почувствовало волнение в море любви и забилось чаще в надежде к кому-нибудь пришвартоваться. Чтобы мое чаще, теперь уже никогда, оно же не швейная машинка, чтобы строчить бесконечные кружева отношений. Оно уже слишком мудрое и знает, что могут и отшить. Потом сиди, штопай вручную, иголкой, свою нервную систему.
– Может, подлечим ее чаем с малиновым вареньем? – открыла мать окно и выбросила окурок в клумбу, где уже сложили головки осенние цветы.
В воскресенье Фортуна любила встать попозже, принять ванну, заварить себе кофе и ходить по дому голой, пытаясь всем своим видом разбудить его, мужа, который просыпался еще позднее.
– Мы опять с тобой проспали все воскресенье, – села она рядом со мной на постель, гладила лицо ладонями, помогая прогнать сон.
– Не печалься. Главное, не проспать друг друга, – сгреб я ее в охапку своих крепких волосатых объятий вместе с ворохом хлопка.
– Ты всегда знаешь, чем меня воскресить, – тонула она в стихии. – Окно открыто. Ты не простынешь?
– Нет. Если ты перестанешь так часто махать ресницами.
– Где ты так наловчился?
– Чему?
– Стягивать трусики пальцами ног.
– Ты думаешь, это особый дар?
– Нет, я надеюсь, ты мне их вернешь.
Теплое кресло из кожи вздохнуло и опустело, ручки исчезли, ножки ушли, изголовье осталось без мыслей.
– Ты куда?
– Я в ванную, – покинула она мое тело. – Кстати, ты не помнишь, приняла я сегодня антидетин? – взяла она в руки упаковку с противозачаточными таблетками.
– Я не видел. Чего ты так засуетилась?
– Действительно, чего это я? Тебе же воспитывать.
– Доверяешь?
– Ты мне цветов не даришь, хоть я тебе подарю.
– Ты уверена, что это будут цветы?
– Абсолютно, – просочилась она в ванную, оставив меня наедине с комнатой. Здесь я чувствовал себя в безопасности, так как эта комната была пропитана, согрета теплом женского тела, будто она и была той самой рубашкой, из которой Фортуна только что вышла. Ее не было ровно вечность, потому что за это время обои на стенах постарели, мебель обветшала, потолок облупился, потому что у меня было достаточно времени, чтобы всмотреться в окружающий мир.
– Не скучал? – наконец вышла она, объятая свежестью. – Почему-то мне кажется, что тебе сейчас было одиноко без меня.
– Да, очень.
– Сейчас я это исправлю, – подошла она к окну, отдернула тюль и села за пианино, которое находилось рядом с окном. В комнате закружилась веселая полька из школьного выпускного экзамена. Некоторое время я любовался на ее стройную спинку, из-за которой то и дело выбегали и уносились обратно по клавишам пальцы, будто их распирало любопытство взглянуть на голого мужчину. Потом я поднялся с постели, подошел сзади и начал щекотать Фортуну под мышками. Она засмеялась, а вслед за ней и клавиши, сбившись с ритма. Я накинул на нее вуалью прозрачную занавеску. Фортуна завернулась в нее и тут же поменяла трек на «Свадебный марш». Воздух неожиданно стал в комнате торжественным и многообещающим. Я сорвал цветок у гортензии, что улыбалась в горшке, и вручил ее Фортуне.
– Ты с ума сошел?
– А ты не знала?
– Это ты, дорогой?
– Да.
– Что звонишь так поздно?
– Почему поздно?
– Я уже замужем.
– Ты по этому случаю набралась? – пытался я затронуть самое здоровое из ее чувств – чувство юмора.
– Лучше бы я надралась в баре, одна, чем здесь с наряженной сворой чужих людей. Знал бы ты, какая здесь скука. Забери меня отсюда. У меня тактильное недомогание. Мне хочется тебя трогать. Я здесь сохну, у меня все зудит. Будь моим кремом, я разотру тебя по всему телу.
– Зацепила. Когда я далеко от тебя, понимаю только одну вещь, нет, две: праздник – когда ты рядом, счастье – когда на коленях.
– Стою или сижу?
– Черт, ну что я могу сделать? – осязал я, что сейчас начнется. Однако никогда не чувствовал себя виноватым за то, что был старше Фортуны на двадцать лет. И когда дело доходило до крайней точки кипения, то есть скандала, часто слышал такие слова: «Мол, ты попробуй найти такую же дуру (как будто дур кто-то ищет, и я как будто искал). Я молодая и красивая, способна на многое и могу уйти в любой момент, только скажи». Я обычно в таких ситуациях молча осознавал, что причина не во мне, это дерьмо кипит, обида на кого-то. Она где-то там, внутри, будет сидеть как отравление, как избыток вчерашнего алкоголя. Всем своим видом я говорил: «Выблюйся в тазик моего терпения, пусть тебе станет легче».
– Приезжай! – сухо пригласила она.
– Я бы с удовольствием, но как? Я же за две тысячи километров.
– Как-нибудь, – шмыгала носом в трубку Фортуна.
– Если только ментально, но, судя по влажности, тебе надо моментально.
– Снова ты кинул меня одну, – прошипела трубка в моих руках пьяным голосом.
– Ты же сама рвалась на эту свадьбу. Я тебе говорил, что подобные мероприятия скучнее, чем смотреть зимой в окно.
– От тебя поддержки не дождешься, амеба.
– Может, я тебе позже перезвоню, когда придешь в себя?
– А если я приду не одна?
– Уже похоже на шантаж.
– Шантаж, винтаж.
– Даже не вздумай.
– Уже ревнуешь?
– Нет, анализирую.
– Ты анализируешь, а у меня тактильное недомогание. Мне хочется тебя трогать. Будь другом, будь нежен. Разве ты не слышишь, как мне здесь тошно и тоскливо?
– Я же амеба.
– Обиделся, что ли?
– Да нет. А что, мужчин совсем нет?
– Есть, но они либо очень женаты, либо не в моем вкусе. А я пьяная и хочу любви. Люди, полюбите меня кто-нибудь! – закричала она во весь голос.
– Больная, что ли?
– Да, представь себе, больная, но больна не вами.
– Позвони своему фотографу, может, он тебя снимет?
– Ладно. Позвоню, может быть. Вижу, тебе надоел мой голос. Конец связок.