Страница 128 из 129
Мы прошли через несколько пассажей, было такое впечатление – квартал изрешечен входами, выходами и арками, в которых зеленели дворы, садики и повсюду сновали люди. Вылезая из самых непредсказуемых углов.
Время застряло меж старых узких улочек. Ему здесь нравилось. Здесь оно потеряло власть: никто никуда не спешил, не опаздывал, не смотрел на часы. У дверей на стульях сидят люди. Это традиция. В основном пожилые: кто-то курит, кто-то читает газету, многие просто сидят, будто ожидают кого-то; судя по грустным глазам – счастья, которое так и не приходило, хотя обещало. „В традиции не хватает хлеба с солью. Тогда бы оно непременно появилось“, – подумала я про себя, пока не увидела старушку с милым лицом, та улыбалась мне. Какая-то радостная жалость засвербила под ложечкой.
– Идем, идем, – тянул меня вперед Жак.
– Тебе стариков не жалко?
– Жалко, еще как. В таком случае я представляю, что когда-то они тоже были молоды, как и мы сейчас, и жалость сменяется на уважение.
Забираясь еще дальше во дворы, воображение разглаживало морщины на лице старухи до тех пор, пока навстречу нам не пробежала девчонка лет десяти в цветастом платье и с косичками. „Она“, – решила она, и жалость действительно куда-то исчезла.
Мы прошли двор, за одной из дверей винтом поднималась синяя лестница в небеса, Жак скрипел впереди, я поднималась по деревянным ступеням за ним:
– Куда мы идем?
– Скоро увидишь.
Лестнице не было конца. Она, словно та лестница из семи ступеней, которую невозможно было покорить с разбега, даже когда больше половины пройдено. Последние всегда давались особенно трудно, будто последние шаги альпиниста перед вершиной. Когда до субботы оставалось всего пару ступеней.
Наконец мы ее покорили. Та уперлась и ни в какую, лестница уперлась в дверь.
Жак надавил на нее, заперта.
– Надо же, закрыли дверь на небо.
– Может, санитарный день?
– Не знаю, раньше всегда открыта была. Ладно, пойдем тогда на Виадук.
Пока мы спускались, я разглядывала стены. Они были исписаны французским почерком, то легкомысленным, остроумным, изящным, тонким, вкусным, находчивым, то снобистским, вычурным, насмешливым, обманчивым, то снова галантным, дружественным, интеллектуальным, торжественным, свежим, то снова небрежным, холодным, чужим, пастеризованным. В этом был весь француз, который жил в центре вселенной, ел сыр, пил вино, иронизируя над периферией: Швейцарией, Бельгией, Англией… Когда ему надоедало нюхать камамбер, он совал нос в чужие дела, особенно к тем, у кого они были не очень.
Скоро мы уже вышли из подъезда и пошли вдоль белой стены, увешанной цветочными горшками с разношерстной флорой. Мне хотелось остановиться, полюбоваться, но тень тянула меня вперед – Жак крепко держал мою руку, он был неудержим в своем порыве. Минут через 20 мы оказались у Виадука.
– Здесь раньше проходила железная дорога, – объяснил Жак, хотя я об этом уже знала. Теперь здесь был разбит сад с дорожками. Снизу в дорогу встроены галереи и магазины. Жак привел меня в какую-то огромную безлюдную мастерскую, где были в беспорядке расставлены скульптуры. Создавалось впечатление, что их, абсолютно незнакомых друг другу, собрали здесь, отобрали телефоны и планшеты, и теперь они, не зная, чем заняться, разбрелись по углам, каждый со своей историей болезни. Яркий свет, падающий через стеклянную крышу, создавал ощущение непонятного психоделического праздника, внезапно постигшего планету.
– Нравится галерея?
– Да? Я думала, это мастерская. Пахнет казеином и гипсом, некоторые скульптуры кажутся сделанными наполовину.
– Они, как люди, ищут свои половинки.
– Вот это здорово! – подбежала она к одной из инсталляций. – Этот кактус посередине в виде ежа. И название: „Не забывайте женщину любить, зачем вам кактусы в квартире“.
– Вообще-то это не кактус, если посмотреть с другой стороны.
– Аа… я поняла. Можешь не говорить, – улыбнулась Катя. – Тебе нужны кактусы в квартире?
– Только цветущие. Занять ими все подоконники.
– Какие здесь классные окна, – подскочила Катя к одному из них так резко, что ее фисташковое платье едва поспевало за розовыми балетками. На стене была четкая проекция света, который отражался на ней голубым квадратом. – Облака, как натуральные, – трогала она их, нарисованные на стене.
– Мне кажется, что-то есть от твоей мечты, – все еще обсуждали мы окна, выйдя на улицу. На город уже спустилась темнота.
– Ты про мой музей?
– Современного безумства.
– Мечте тоже нужен бюджет.
Жак почесал голову:
– По крайней мере, она у тебя есть.
– Давай ее помечтаем?
– Кстати, ты догадалась, не только окна, потолок – это тоже была инсталляция? – задрал голову к потолку Жак, где уже висела Луна в форме банана.
– Может, сначала поедим? – тоже посмотрела на банан в форме месяца Катя.
– Что ты зеваешь?
– Настроения нет, можешь поднять?
– А грузовой лифт работает?
– Лифт-то работает, мне не хочется.
– Чего хочется?
– Спеть.
– Если вам хочется спеть, но вы не можете, значит, кто-то встал на горло вашей песне.
– Это точно, сойди немедленно.
– Не могу. Мне до конечной.
– Ладно, что там у нас на повестке?
– Современные отношения, какие они?
– За тысячи лет в них ничего не изменилось. Представьте себе Адама и Еву:
– Что с тобой, Ева?
– Что-то голова закружилась.
– Подожди, я отнесу тебя в постель.
– Нет, лучше сначала к алтарю…»
– Вот видите, – рассмеялась Ава. – Положение женщин в современном мире безвыходно. Выходить не за кого.
– Но ты-то вышла.
– Выйти замуж не выход.
– А что это?
– Это экономика.
– На деревянной лошадке далеко не уедешь.
– Ставь на зеленую.
– Я патриот. Я люблю свою Родину.
– За что?
– За так, как есть, плюс здесь женщины русские. Страшно расставаться.
– Не бойся расставаться, бойся не встретиться.
– Бабочки в животе и уже голодают, – сказала я Жаку, когда мы обходили свои окрестности, свои Елисейские Поля. Эйфелева башня, как ориентир, как острие, торчащее из школьного глобуса, тоже стояло в поле, в поле нашего зрения. Мы, как и многие, что пришли сюда, находились в самом центре полюса любви.
– Здесь недалеко есть одна кафешка, отличную делают выпечку.
Рядом появилась дверь, мы вошли. Старинное кафе, пахло коричневым лакированным палисандром и булочками.