Страница 122 из 129
Она взяла красивую закоченевшую розу, сначала понюхала, а уже потом стала оглядываться по сторонам, не увидел ли кто. В этом вся женщина: сначала любопытство, потом уже страх. У женского любопытства стартовая скорость была выше, страх брал свое потом, на дистанции. Я видел и успел спрятаться за занавеской, так чтобы жена меня не заметила, когда, озираясь, вдруг вспомнила про свое окно и посмотрела в его стеклянную пустоту. Затем села в машину, положила аккуратно розу на заднее сиденье, скоро машина медленно тронулась.
– Представляешь. Утром внезапный снег запорошил мою машину. И на ней кто-то написал: «Доброе утро! Хоть сейчас не День святого Валентина, но ты всегда красива!»
И роза под «дворником»!!!
И вот я взрослая, не верящая уже в сказки тетя, смотрю на это, понимаю, что НЕКОМУ было совершать таких красивых поступков… некому. А секундная Надежда и Вера в сказку про Любовь возникла. Тут же явилась Мудрость, все спокойно проанализировала и расставила по местам…
«Что, если рассказать все так? Или сказать, что я сразу подумала про Пьера. Врать не хочется. Не думала я про него в этот момент. Про кого угодно, а про него нет, не возникло даже подобия мысли».
– Я видел тебя утром у машины, – помог Пьер Кате снять пальто.
– И что?
– Может, расскажешь мне, чьи это были цветы?
– Цветок был один.
– Один или несколько – это уже не имеет значения.
– Ты все еще про цветы? Я уже перешла на личности. Ты действительно хочешь знать правду?
– Нет, я не хочу правды, я просто хочу знать, чья это роза.
– Откуда я знаю?
– Что, даже не догадываешься?
– Догадываюсь, только письмо почему-то на русском.
– Никогда не думал, что у одной розы может быть столько шипов?
– Может, – вспомнилось Кате, как Паша, ее милый Паша, провожал ее словно на войну, в гостиницу, где она встречалась с Пьером, когда он приезжал. А потом ждал – настоящий влюбленный придурок, привязанный к ней, словно щенок. Ее мучило не то, как она могла его так не любить, а то как он – себя. Именно тогда Катя поняла, что ей нужен мужчина со взрослой душой, который смог бы увезти ее подальше от такой навязчивой отечественной ностальгии.
– А почему ты решила, что это его роза? – подумал Пьер о своем друге.
– Какой дурак мне еще будет дарить ее одну?
– Я.
– Ты? – неожиданно в голове Кати все встало на свои места, и график ее колебаний прочертила четкая прямая, которая соединила Пьера и Пашу. Как они похожи, нет, не внешне, а внутренне, просто близнецы-братья. Вот что отталкивало Катю от обоих, ей не хотелось становиться сестрой.
Сначала у него зашевелились губы. Утро дергало за выступившие усы, он проверил рукой свою щетину: «Надо бы побриться». Потом откупорились глаза. Он увидел, что я смотрю на него, и улыбнулся, не поворачивая ко мне головы. Улыбка в такую рань стоила труда.
– Ну улыбайся, потеряешь сознание.
Он не ответил. Правильные черты лица были аккуратно приставлены к профилю.
– На работу меня гонишь?
– Ты же сам просил тебя разбудить.
– Заботливая.
– Кто-то же должен работать?
– Да, а кто-то уже раздал все долги или родился без этого долга, сразу на берегу моря.
– Море хорошо. Только мне больше хочется в Париж!
– Зачем?
– Плюнуть с Эйфелевой башни на все проблемы.
– Почему Париж, а не Лондон?
– Лондон не хочу. Туман, серость.
– Да, сэрость меня тоже пугает. Даже не то чтобы пугает, а то что будешь жить с ощущением этой касты неприкасаемых, в которую тебе никогда не попасть.
– Овсянки, сэр?
– Можно и овсянки.
– Может, прогуляешь сегодня работу?
– Ты толкаешь меня на преступление. Прогулять работу, значит, вспомнить про жизнь. Ты чем займешься?
– Твоим отсутствием. Шкафами.
– Разбор скелетов?
– Ну, примерно.
Опять замолчал.
– Представил, как бы ты преобразила морскую набережную.
– Какая набережная. Меня ждут шкафандры.
Именно это слово крутилось сейчас в голове.
– Посреди зимы – вдруг весна, будто девушка, которую долго искал, позвонила сама.
– Ага, будто нашел в кармане зимней куртки забытую с прошлого года купюру в тысячу рублей.
– А можно про девушку поподробнее? – вмешалась в разговор мальчиков Ава.
– Сегодня такую девушку встретил. Как ты думаешь, куда ее пригласить, чтобы наверняка, в театр или на концерт?
– На море.
– По-моему, ты ревнуешь, Ава.
– Пока нет, но если ты ее потащишь на море, не прощу.
– Я бы взял тебя, но ты же замужем.
– А что тебя смущает?
– Мужа я не потяну. Не могу же я ждать, пока ты разведешься?
– Можешь, только я не могу ничего обещать.
– Я понимаю, что срок годности у каждого ограничен, но при всем при этом становиться пастеризованным не хотелось бы ни в коем случае.
На улице моросило солнце. Зима треснула, у нее начали отходить воды.
Пьер оторвал глаза от окна и снова посмотрел на Катю. Та с усердием терла морковь. Будто вымещала на ней какую-то страшную обиду и пыталась стереть из памяти чью-то морковку. В воздухе запахло витаминами:
– Береги пальцы.
– Поздно.
– Жалко, они у тебя красивые.
– А, еще отрастут, – просветлилось лицо Кати, когда от морковки остался один корешок. – Может, чаю заваришь?
– А может, шампанского?
– Есть повод? – покончила Катя с морковью и пошла к раковине умывать руки.
– Конечно, завтра же понедельник. Здравствуй, новая жизнь.
– Чай завари.
– Щас, – вернулся он снова в окно. Дома, дома. Их было больше, чем людей в этом городе, в это время года. Они теснились, словно это помогало им зимою согреться, они стояли прижавшись друг к другу с такой любовью, что их невозможно было представить раздельно.
– …Может, тебе сахару в чай добавить?
– Зачем?
– Чтобы не молчал. Сейчас съем всю морковку, – проглотила она еще одну ложку салата.
Чай был отравлен молчанием. В окне дождь без радуги.
– Чего ты молчишь?
– А что, нельзя?
– Будешь молчать, я радио включу.
– Лучше телевизор.
– Чем лучше?
– Радио ближе ко мне, включить попросишь меня.
– Нет, я просто через тебя перелезу, – встала она ногами на сиденье углового кухонного дивана и, сделав еще шаг, села на мои колени, успев развернуться ко мне лицом.
– Вот тебе телевизор. Смотри!
– Кино не для слабонервных.
– Страшное?
– Ага.
– Закрой глаза.