Страница 42 из 65
Пиджак полетел на спинку стула, а Татьяна, обогнув стол, остановилась. Затем она чуть оттолкнулась от пола и уселась на край, после упёрлась ладонями в столешницу по бокам от бёдер. Поза была одновременно расслабленной и царственной — как у королевы, которая только что отпустила всех ухажёров и осталась наедине с фаворитом.
Я тут же подумал, что это её движение — такое простое, такое неожиданное — выглядело до невозможности игриво и даже как-то по-детски. Будто она не строгая начальница, а девчонка, которая только что придумала шалость и теперь смотрит: заметил ли? оценил ли? готов ли подыграть?
И я был более чем готов, поэтому направился к ней, и с каждым новым шагом я всё отчётливее понимал: это была уже совсем другая Татьяна.
Её взгляд скользил по мне — медленно, оценивающе, как в первый раз, когда я вошёл в этот кабинет. Но теперь в нём не было холода. Только ожидание. Только предвкушение. И только та самая искра, которая заставляла моё сердце биться чаще, а «дружка» — просыпаться, даже когда он, казалось, уже ни на что не был способен.
— Знаешь, что мне в тебе нравится? — произнесла она, и её голос стал ниже, интимнее. — Ты никогда не опаздываешь на то, что для меня действительно важно. И сейчас мне важно, чтобы ты сделал мне приятно. Прямо сейчас.
После своих слов она не двинулась с места, но её глаза — те самые, в которых сейчас плескалось что-то хищное и голодное, — выдавали её с головой.
— С удовольствием, — произнес я и сделал последний шаг, остановившись прямо перед ней.
И уже зная, что от меня требуется, я собирался опуститься вниз, но она резко подалась вперёд, взяла моё лицо в ладони и поцеловала. Не нежно, не осторожно — властно, глубоко, со всей той сдерживаемой страстью, которая, казалось, копилась в ней всё утро.
Её язык скользнул в мой рот — требовательно, нагло, — и я ответил тем же, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Поцелуй был долгим, сочным, с тем самым привкусом власти, который я узнал бы из тысячи. Она не отдавала — она брала.
Потом она резко прервала поцелуй, и её ладонь скользнула с моей щеки на затылок, пальцы слегка сжали волосы, и она надавила — мягко, но настойчиво, направляя меня вниз.
Я сразу понял — пора приступать к делу.
И затем, не дожидаясь, пока я спущусь, она приподнялась — плавно, грациозно — и повернулась ко мне спиной. Её пальцы скользнули к застёжке брюк, опустили молнию, и в следующую секунду тёмная ткань поползла вниз по сочным бёдрам, открывая взгляду бежевые кружевные трусики.
Затем она перешагнула через брюки, оставив их лежать на полу, и, расставив ноги пошире, чуть прогнулась в пояснице, опираясь ладонями о край стола. Трусики натянулись на соблазнительных ягодицах, подчёркивая каждый изгиб, каждую ложбинку, и в этом жесте было столько откровенной, неприкрытой женской власти, что у меня перехватило дыхание.
Она бросила на меня взгляд через плечо — губы приоткрыты, глаза горят — и низко, интимно произнесла:
— Приступай…
Я быстро опустился на колени позади неё, и она ещё чуть раздвинула бёдра в приглашающем жесте. Мои ладони легли на её ягодицы, и я, не теряя времени, подцепил указательными пальцами резинку её трусиков и медленно, почти ритуально потянул их вниз.
Ткань скользнула по бёдрам, открывая взгляду то, что уже было влажным и горячим, и я на секунду замер, просто наслаждаясь этим столь соблазнительным видом.
В голове промелькнула мысль, что этот контраст между строгостью блузки, всё ещё идеально сидящей на её плечах, и полной, откровенной наготой ниже пояса был почти невыносимым. Будто кто-то специально выставил напоказ самую суть этой женщины: власть и похоть, дисциплину и страсть, холод и пламя.
И всё это в одном теле. В одной позе. Прямо передо мной.
Я сглотнул.
Желание доставить ей удовольствие внутри меня неустанно нарастало — горячее, почти животное, требовательное. Оно пульсировало где-то внизу живота, смешиваясь с моим собственным возбуждением, и просило немедленных действий: схватить, впиться и вылизать всё, до чего дотянусь.
Но я сдержал его, потому что спешить сейчас было бы преступлением. Она, конечно, ждала — её дыхание участилось, пальцы сильнее вцепились в край стола, — но я решил, что имею полное право сначала немного её помучить.
В конце концов, она сама учила меня, что ожидание — тоже часть игры, — подумал я. — Так что пусть теперь побудет на моём месте.
Мысль была эгоистичной, но столь сладкой, что я тут же наклонился и прижался губами к внутренней стороне её бедра — чуть выше колена, где кожа была особенно нежной.
Татьяна вздрогнула, и я, сдерживая улыбку, провёл языком вверх, к самой границе, где начиналась ягодица, чувствуя, как под моими губами пробегает мелкая дрожь. Затем переместился выше, к самой ягодице, и поцеловал упругую плоть — сначала легко, почти невесомо, потом с лёгким нажимом, даже чуть прикусил кожу зубами.
Она тут же застонала — низко, гортанно, и этот стон был полон нетерпения.
— Не тяни… — выдохнула она, и в её голосе послышалась та самая командирская нотка, которая обычно заставляла меня подчиняться мгновенно.
Я ухмыльнулся и только после этого приник губами к её влажным и нежным складочкам сзади. Мой язык скользнул по всей длине её щели, собирая влагу, и Татьяна застонала — теперь уже с облегчением и нарастающим удовольствием, — подаваясь назад, навстречу моему лицу.
В этой позе всё ощущалось иначе: глубже, интимнее, почти животно. Я чувствовал её вкус, её жар, её дрожь — и знал её тело уже достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в указаниях.
Еще раз пройдясь языком прямо по её сладенькой дырочке, я подался вперёд и уперся носом прямо в её истекающую соками киску. Запах мгновенно ударил в голову — пряный, возбуждающий, её личный, — и я на секунду замер, просто вдыхая его. Затем высунул язык и потянулся дальше, туда, где от неистового желания пульсировал тугой клитор. Кончик языка коснулся его, и Татьяна тут же вздрогнула и радостно застонала, снова подаваясь назад.
Но это было только начало.
Уже в следующую секунду я начал полизывать эту маленькую спелую вишенку короткими, быстрыми движениями, чувствуя, как она дрожит под моими губами.
Мои ладони всё это время сжимали её сочные ягодицы, наслаждаясь упругостью и теплом. Затем я раздвинул их шире, открывая себе доступ ко всей её влажной, пульсирующей щели, и вернулся языком к самому входу — горячему, истекающему соком.