Страница 25 из 65
Я уже собирался встать и идти на приятные запахи и звуки, как услышал шаги. Мягкие, босые, приближающиеся к спальне. И тут меня переклинило. Я сам не знаю, зачем, — может, инстинкт, может, желание потянуть момент, а может, просто дурацкое любопытство, — но я рухнул обратно на подушку, натянул простыню чуть ли не на всё лицо и закрыл глаза, изображая спящего.
Через несколько секунд шаги замерли у кровати, и наступила тишина.
Я чувствовал, как она смотрит на меня. Секунда. Другая. Третья. А потом её ладонь легла на моё плечо — мягко, но уверенно, и она тихо произнесла:
— Лёш. Просыпайся. Завтрак готов.
Я изобразил медленное пробуждение — открыл глаза, поморгал и притворно сфокусировал взгляд на её лице. И замер. Потому что Татьяна, стоявшая надо мной, была уже не той вчерашней взъерошенной и уставшей женщиной в простой домашней футболке.
Сейчас передо мной стояла Татьяна Викторовна — главный тренер «Ледовой Короны». Строгий тёмно-синий костюм сидел на ней идеально, подчёркивая талию и бёдра. Белая блузка была застёгнута на все пуговицы, создавая тот самый контраст, который всегда сводил меня с ума: строгость, под которой скрывалось нечто совершенно иное.
Волосы, вчера рассыпанные по подушке, теперь были убраны в аккуратную, тугую причёску — ни одной выбившейся пряди. На лице — лёгкий, едва заметный макияж: ровный тон, чуть подведённые глаза, никакой яркой помады.
И, конечно, духи — те самые, древесные, горьковатые, которые я едва чувствовал на ней вчера, теперь они звучали иначе. Строже. Холоднее. И ярче… как броня.
На губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка — та самая, с которой она обычно смотрела на меня в кабинете, когда никто не видел. Но теперь она была другой. Более тёплой, что ли. Более… нашей.
Млять… она уже при полном параде. Костюм, причёска, макияж — всё как надо. А я тут так и лежу голый и думаю только о том, что она выглядит сногсшибательно, хотя мне однозначно пора бы уже превратиться из разваренного любовника обратно в мастера-массажиста. Но… какая она теперь для меня? Всё та же начальница, с которой у нас интрижка? Или уже по-настоящему любовница? Или… кто-то, кем я её ещё боюсь назвать?
— Ты… уже готова? — выдавил я, всё ещё придерживая простыню.
— В отличие от тебя, — она чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнула та самая искра, что может принадлежать лишь властной женщине, однако в то же время она слегка улыбнулась и уже более мягким голосом продолжила: — У тебя пятнадцать-двадцать минут. Иди в душ, полотенце на вешалке. Кофе и завтрак стынут.
Она развернулась и вышла — спина прямая, шаг уверенный. Я проводил её взглядом и только потом позволил себе выдохнуть.
Значит, броня уже на месте, да? — подумал я, поднимаясь с кровати. — Но где-то под ней всё ещё прячется та Татьяна, которая вчера спала у меня на коленях. И я, возможно, единственный, кто знает о её существовании.
Добравшись до ванной, я встал под горячую воду. Мысли текли вяло, как расплавленный воск.
Сегодня понедельник. Рабочий день. Девочки. Ирина, Алиса, Софья и… Света — все они будут там, и я должен буду делать вид, что ничего не произошло. Что я просто приехал на работу, а не провёл ночь с их начальницей.
Чёрт, а ведь это был не просто секс. То есть, и секс, конечно, был, и невероятный, но было и что-то ещё. Что-то, что случилось там, на диване, когда она уснула у меня на коленях. И потом, когда я назвал её настоящей. И дальше, в кровати, когда она позволяла себе быть не только главнокомандующим, а просто женщиной.
И теперь я должен буду как-то совместить эти две реальности. Ту, где она — моя начальница. И ту, где она — женщина, которая готовит мне завтрак.
Я выключил воду, вытерся и, обмотав полотенце вокруг пояса от бёдер до колен, прошлёпал на кухню.
Татьяна сидела за столом с чашкой кофе в руке. Увидев меня в таком виде, она чуть приподняла бровь, но ничего не сказала — только лёгкая, едва заметная улыбка тронула её губы. Перед ней стояла тарелка с нетронутой яичницей, а напротив — такая же тарелка, явно для меня. Глазунья из двух яиц, поджаренный хлеб, пара ломтиков помидора. И, конечно, кофе — чёрный. Всё просто. По-домашнему.
— Садись, — она кивнула на стул напротив. — Поешь.
Я опустился на стул рядом с ней и взял вилку. Несколько секунд мы ели молча, и это молчание было… до удивления уютным и спокойным.
Таким, какое бывает только между людьми, которым не нужно ничего изображать. По крайней мере, здесь и сейчас.
— Вкусно, — сказал я с набитым ртом. — Спасибо.
— Не за что, — ответила она и поднесла чашку к губам. Сделав глоток, она поставила чашку на стол и посмотрела на меня пронзительным взглядом. — На работе, — продолжила она, — … всё как обычно. Ты — массажист. Я — тренер. Никаких намёков. Никаких поблажек. Всё как было и раньше.
— Само собой, — кивнул я.
— Но иногда… — она чуть наклонилась вперёд, и её рука скользнула под стол. Я не сразу понял, что происходит, — и только когда её пальцы коснулись моего бедра и уверенно нырнули под край полотенца, я замер с вилкой в руке. Её ладонь обхватила мой член — мягко, по-хозяйски, — и она чуть сжала пальцы. «Дружок», который до этого мирно дремал, мгновенно проснулся и начал наливаться твёрдостью прямо в её руке. — … иногда, — продолжила она тем же ровным, деловым тоном, — даже у тренера бывают… особые потребности. И я надеюсь, мой массажист не откажется их удовлетворять… как и раньше.
Я попытался что-то ответить, но из горла вырвался только сдавленный выдох. Её большой палец медленно провёл по головке, размазывая выступившую смазку, и она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.
— Не слышу ответа, — заметила она.
— Я… да, то есть… конечно. Как скажешь.
— Вот и договорились, — она убрала руку так же внезапно, как и положила, и снова взялась за чашку, будто ничего не произошло.
Член, оставшись без дальнейшего внимания, растерянно пульсировал под полотенцем, а я сидел с вилкой в одной руке и с полнейшим хаосом в голове.
Млять, она только что так нагло схватила меня за член, да еще и с таким беззаботным видом! Я вот вряд-ли бы посмел так сделать… И еще… как же мне это понравилось! Почему она убрала руку? Просто взяла и убрала! А мне теперь что, придётся доедать яичницу, как будто ничего и не было? А потом и ехать на работу с ней и… с этим чувством упущенного в одной машине?