Страница 2 из 65
Интересно, она сейчас про мой вечер или про наш завтрашний? — задумался я. — Просто пожелала хороших выходных или уже мысленно перелистывала страницы своей бордовой тетрадки, где сценарий завтрашнего «сеанса» был расписан до последнего стона? В её глазах читалось явно больше, чем просто вежливость. Ну-у… впрочем, у Светы в глазах всегда читалось больше.
Мы вышли на улицу. Ветер, тёплый и ленивый, сразу же растрепал Софье волосы, и она, смеясь, попыталась их пригладить.
Сумерки уже сгущались, фонари вдоль дороги зажигались один за другим, и в их жёлтом свете всё казалось каким-то… мирным. Но молчание между нами было уже не таким, как раньше.
Раньше мы могли идти и молчать, и это было уютно — как будто слова не нужны, потому что и так всё понятно. А теперь между нами повисло что-то невысказанное. И я не мог понять, мне это кажется или она тоже это чувствует.
— Лёш, — вдруг сказала Софья, глядя под ноги, — я весь день ждала, когда тренировка закончится.
— Да? Почему?
— Ну… — она чуть покраснела, и румянец этот был виден даже в свете фонарей. — Мы же договорились в кино завтра. Я, если честно, даже билеты уже купила. Онлайн. Надеюсь, ты не против?
— Нет, конечно. А что за фильм?
— Ужастик новый. Говорят, реально страшный. Я одна такое не смотрю, а с тобой… — она запнулась, подбирая слово, — … с тобой не так страшно.
— Это потому что я сам как ходячий ужастик?
Она прыснула и легонько толкнула меня локтем.
— Дурак. Просто ты… ну, с тобой спокойно.
Ага, знала бы ты, чем этот «спокойный» занимался пятнадцать минут назад с рыжей фигуристкой, которую он трахал, как животное, держа за волосы. Млять, Орлов, ну почему ты всё портишь даже в своих мыслях?
Мы дошли до остановки. Автобус Софьи как раз подъезжал — старый, дребезжащий, с облупившейся краской.
— Ну вот, — сказала она, оборачиваясь. — Мой пришёл. Значит, до завтра?
— До завтра.
Она шагнула к дверям, но вдруг замерла, быстро вернулась и чмокнула меня в щёку — легко, почти невесомо.
— Пока, — шепнула она и запрыгнула в автобус.
Двери захлопнулись, и автобус укатил, оставив меня на остановке с дурацкой улыбкой и тёплым приятным ощущением на щеке.
Я стоял и смотрел вслед удаляющимся красным габаритным огням. Улыбка постепенно сползла с лица. В голове крутилась одна и та же мысль.
Она ведь что-то почувствовала… точно почувствовала. И этот её взгляд… она не могла не заметить. Но если заметила, то почему ничего не сказала? Потому что не уверена? Или потому что не хочет знать правду? А может, Орлов, ты просто себя накручиваешь, и она правда ничего не поняла? Она же чистая. Наивная. Откуда ей знать, как пахнет секс?
От этой мысли должно было стать легче, но не стало. Потому что если она действительно ничего не поняла — это значит, что я будто обманываю слепого. А если поняла, но промолчала — значит, ей больно, а она терпит. И оба варианта делали меня конченым мудаком.
Я глубоко вздохнул, засунул руки в карманы и пошёл к своей остановке. На душе было паршиво, но где-то глубоко внутри уже зрела привычная защитная реакция: «Ладно, Орлов, решишь проблемы по мере поступления. Сейчас — домой, спать, а завтра ты совсем разберёшься».
В общагу я вернулся уже затемно.
На вахте тётя Зина мельком глянула на меня поверх очков и хмыкнула: «Явился, студент». Я кивнул в знак приветствия и поднялся на свой этаж, прошёл мимо комнаты Коляна, откуда, как обычно, орала музыка, и ввалился к себе.
Десять квадратов моего личного счастья встретили меня тишиной и горой конспектов, которые так и лежали раскрытыми на столе с прошлого вечера.
Я скинул кроссовки, стянул футболку и рухнул на кровать. Тело гудело, как после марафона. Тяжёлые мысли крутились в голове, но я запретил себе думать о чём-то серьёзном.
— Хватит, — пробормотал я. — На сегодня хватит.
Где-то за стеной продолжала орать музыка, с другой стороны кто-то ругался — привычный, почти уютный шум общаги. В нём не было ни ледяных взглядов, ни запаха миндаля, ни ремней, ни намёков на «особенный массаж». И я сам не заметил, как провалился в сон.
* * *
Пробуждение в субботу было совсем не таким, как в пятницу, оно было… проще.
Я открыл глаза, уставился в трещину на потолке и понял, что чувствую себя почти человеком. Мышцы ещё ныли, но это была приятная усталость. «Дружок» мирно спал, и я, собственно, не собирался его будить. Ему сегодня еще предстоит работа, так что пусть отдыхает.
Сел на кровати, потянулся до хруста в позвоночнике и оглядел комнату. Конспекты на столе смотрели на меня с немым укором.
— Да-да, я помню, — пробормотал я. — Вегетативная нервная система. Метаболизм углеводов. Всё, что отложил на «потом».
Суббота — выходной, и это значило, что первая половина дня принадлежала только мне. Никаких массажных столов, никаких фигуристок, никаких начальниц с глазами удава. Только я, конспекты, грязные вещи в корзине и полная кастрюля гречки, которую я планировал сварить.
Начал с самого простого — стирки. Собрал в охапку футболки, штанишки, носки и поплёлся в прачечную в конце коридора. Там, к счастью, было пусто. Закинул всё в машинку, насыпал порошка, включил режим «быстрая стирка + отжим» и, пока она жужжала, вернулся к себе.
Дальше — готовка. Гречка — священная еда студента. Дёшево, сердито и питательно. Я налил в кастрюлю воды, поставил на плитку, засыпал крупу. Через пятнадцать минут по комнате поплыл запах, который заставил мой желудок забормотать.
Когда гречка была готова, слил остатки воды, накрыл кастрюлю чистым полотенцем — чтобы пропарилась как следует, и понёс её в комнату. Запах был такой, что даже Колян за стеной на секунду притих. То ли тоже захотел жрать, то ли просто удивился, что у кого-то в этом дурдоме ещё остались силы на кулинарию.
Пока гречка доходила под полотенцем, я взялся за конспекты. Полчаса за учебниками пролетели незаметно. Я листал страницы и невольно проецировал каждую строчку на свою жизнь. Активация симпатической системы — учащение сердцебиения, расширение зрачков, торможение пищеварения.
О, это прям я в момент, когда в кабинет входит Татьяна. А парасимпатика — расслабление, восстановление, покой. Это я сейчас… Ну, почти.
В какой-то момент я увлёкся и мог бы просидеть так за учебой до самого вечера, однако через где-то через полчаса желудок урчал так громко, что сосредоточиться на нейромедиаторах стало решительно невозможно.