Страница 18 из 65
Из одежды на ней были простые домашние шорты — мягкие, тёмно-серые, явно удобные, а не для показухи, — и простая футболка без единого намёка на бренд или кружево под ним.
Никакой дорогой одежды, никаких украшений, только она сама — уставшая и чуть взъерошенная.
— Лёш! — на выдохе произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то среднее между облегчением и паникой. — Ты… ты вовремя. То есть… я… эм… привет… проходи, проходи.
Я шагнул внутрь, и она чуть отступила, освобождая мне дорогу. Вблизи я заметил лёгкие тени под глазами — она явно много работала и, судя по всему, забыла не только о встрече, но и о сне. Но даже такая — без макияжа, в домашней одежде, взъерошенная — она всё равно была красивой и к тому же более настоящей, что ли.
— Извини за беспорядок, — сказала она, проводя рукой по волосам — в этом жесте не было привычной уверенности, скорее неловкость. — Я… честно говоря, немного заработалась и совсем забыла о времени.
— Ничего страшного, — ответил я, снимая кроссовки. — Я понимаю.
Она слабо улыбнулась и пошла в гостиную. Я двинулся за ней и, войдя в комнату, остановился.
Гостиная была просторной, но не вычурной. Диван, журнальный столик, книжный шкаф у стены — ничего лишнего, только самое нужное.
Но вот что бросалось в глаза — это бумаги. Они были везде.
На журнальном столике, на диване, даже на подоконнике. Распечатки, графики, какие-то таблицы с фамилиями фигуристок, рукописные заметки, разноцветные стикеры с пометками вроде «проверить прыжки», «связаться с федерацией», «заказать новый инвентарь на среду». Ручки, карандаши, маркеры — всё вперемешку с бумагами.
А посреди всего этого хаоса, как одинокий островок порядка, стоял бокал с красным вином, наполовину пустой. Рядом — бутылка, открытая, но почти полная. И тарелка с сыром — кусочки были аккуратно нарезаны, а часть уже явно съедена.
— Ого, — вырвалось у меня. — А я думал, это у меня в комнате бардак.
Татьяна бросила на меня короткий взгляд — то ли смущённый, то ли виноватый, то ли, наоборот, какой-то злобный и осуждающий за такую прямоту.
— Это не бардак, — возразила она. — Это… продуктивный хаос. И если что, я знаю, где что лежит.
— Даже этот стикер? — я указал на жёлтый квадратик, приклеенный к краю стола, а потом на такой же с другой стороны. — «Не забыть про травму Алисы». Он тут… аж в трёх экземплярах.
Она посмотрела на стикеры так, будто видела их впервые, и вдруг рассмеялась. Негромко, но искренне.
— Ладно, сдаюсь. Я правда заработалась, и это действительно можно назвать бардаком. Садись.
Она смахнула бумаги с одного края дивана, освобождая место, и жестом пригласила меня сесть.
Я опустился на мягкие подушки и огляделся.
В комнате царил полумрак — горел только торшер у дивана, — и от этого было как-то уютно. Пахло бумагой, вином и чем-то ещё — её запахом. Тем самым, который я уже знал: древесным, горьковатым, дорогим. Но сейчас он был едва уловимым, будто она не пользовалась духами весь день.
Татьяна присела на другой конец дивана — между нами, как баррикада, высилась кипа бумаг, которые она так и не удосужилась убрать, — и поджала под себя ноги.
Движение было таким домашним, таким естественным, что я на секунду засмотрелся.
В этот же момент она взяла свой бокал, сделала глоток и, чуть поморщившись — то ли от вкуса, то ли от усталости, — спросила:
— Будешь?
— Давай.
Она кивнула и, поставив бокал, поднялась с дивана. Я проводил её взглядом — футболка чуть задралась на пояснице, открывая полоску кожи, а мягкие домашние шортики обтягивали её попку ровно настолько, чтобы я на мгновение забыл, зачем вообще сюда пришёл.
Когда она скрылась на кухне, через секунду я услышал, как открылся шкафчик, звякнуло стекло.
Пока её не было, я пробежался взглядом по бумагам, разбросанным между нами. В основном — планы тренировок: таблицы с фамилиями фигуристок, расписанные по часам и дням недели. Прыжки, вращения, ОФП, растяжка. Имена мелькали знакомые: Алиса, Ирина, Софья.
У каждой был свой график, свои пометки. У Алисы — красный восклицательный знак напротив графы «Коньки — проверить заточку». У Ирины — приписка на полях: «Слишком рискует на прыжках. Контролировать». У Софьи — просто «Молодец» с восклицательным знаком и далее приписка: «Не дотягивает до остальных».
Я усмехнулся: Татьяна даже в заметках оставалась тренером.
Рядом с таблицами лежал наполовину заполненный бланк отчёта для федерации. Цифры, нормативы, фамилии. В углу бланка — жирная пометка красной ручкой: «Сдать до вторника!!!»
Три восклицательных знака? Похоже, именно этот отчёт и стал причиной сегодняшнего завала.
Я уже собирался отвести взгляд, как заметил ещё кое-что — в самом низу стопки, едва выглядывая из-под графиков, лежал лист, исписанный не таблицами, а сплошным текстом. Почерк Татьяны — размашистый, но аккуратный.
Я разобрал только первую строчку: «План подготовки к соревнованиям: индивидуальный подход».
Дальше шли какие-то заметки, но их закрывал график Ирины, и лезть глубже было бы уже совсем нагло. Да и шаги Татьяны уже слышались из кухни.
Я отдёрнул руку и сделал вид, что просто задумчиво разглядываю потолок. А в следующий миг Татьяна вернулась с бокалом в руке — точно таким же, как у неё, — и, обойдя журнальный столик, снова опустилась на свой конец дивана. Затем она протянула мне бокал, и я принял его, на секунду коснувшись пальцами её пальцев.
Татьяна плеснула мне вина — щедро, не жалея, — и снова устроилась, поджав ноги. Я тут же отпил глоток. На вкус полусухое, мягкое, но с лёгкой горчинкой. Хорошее.
— Ну, рассказывай, — сказал я. — Что тут у тебя? Судя по масштабу бедствия, ты как будто планируешь захватить мир.
Она усмехнулась и откинулась на спинку дивана.