Страница 94 из 113
Глава 37
Глава тридцатая
Брам спит, тихо дыша, укутавшись в перину. Я впервые в его комнате и трачу минуту, чтобы оглядеться. В отличие от разбросанных книг и заваленного бумагами стола Эммета, здесь всё расставлено с педантичной аккуратностью: книги, ряд кристаллов у окна, кольца, разложенные на туалетном столике.
Я заглядываю под полог кровати и кладу руку ему на плечо.
— Брам, — мягко трясу я его. — Брам.
Он просыпается с тихим вдохом и несколько раз моргает.
— Айви? Что ты здесь делаешь?
Мне не нужно притворяться, чтобы вызвать слезы; они свободно текут по щекам, как только я позволяю плотине прорваться.
— Я только что говорила с королевой, — плачу я. — Она сказала, что я проиграла.
Брам сердито садится.
— Это не ее выбор.
— Они пытались вывести меня из дворца, но я сбежала, — задыхаясь, говорю я. — Я должна была тебя увидеть.
Я позволю ему додумать остальное. Брам захочет стать здесь спасителем. Я не могу подать ему это слишком легко.
— Но я хочу тебя, — говорит он с жаром. — Я собирался выбрать тебя.
У меня сердце разрывается, когда он это говорит.
— Что нам делать?
Брам выбирается из постели и начинает мерить комнату шагами.
— Я не позволю ей так поступить. Это моя жизнь.
— Это несправедливо, — говорю я.
Он пересекает комнату и берет мое лицо в свои ладони.
— Я не дам ей выбирать за меня. Я уже выбрал сам. Я выбрал тебя.
Мое разбитое сердце делает слабый толчок.
— Вчера ты сказал, что сделаешь для меня всё что угодно.
Я вижу тот момент, когда к нему приходит идея. Его серые глаза вспыхивают.
— Мы можем сбежать, пожениться в другом месте. Тогда она будет вынуждена принять тебя.
Я делаю вид, что колеблюсь.
— Мне страшно.
— Я не позволю ничему с тобой случиться.
Он заключает меня в объятия и страстно целует. Я чувствую призрак Эммета на своем теле, но становлюсь мягкой и податливой в его руках. Это худшее, что я когда-либо совершала.
Он первым отстраняется.
— Иди сейчас, до рассвета, и собери вещи. Я приду за тобой на рассвете.
— Я люблю тебя, — говорю я. Это не совсем ложь. Я хочу любить его, правда хочу.
— Я тоже тебя люблю.
Он не умеет лгать. Второй раз за эту ночь мое сердце разбивается вдребезги.
В оцепенении я иду к Белгрейв-сквер в одной ночной сорочке по спящим улицам Лондона. Всю дорогу я параноидально оглядываюсь, проверяя, не преследуют ли меня.
Я вспоминаю ту ночь, много месяцев назад, когда я вышла на поиски Лидии.
Черный ход нашего семейного дома, как всегда, не заперт. Прошли месяцы с тех пор, как я в последний раз переступала порог этого дома, и хотя здесь ничего не изменилось, я чувствую себя совсем не той девушкой, что стояла здесь в прошлый раз.
Я взлетаю по лестнице в свою комнату и бросаю на кровать саквояж, чтобы наполнить его одеждой для нашего пути.
Я переодеваюсь в свое самое простое дорожное платье, заплетаю волосы, а затем распахиваю дверцы шкафа и бросаю несколько повседневных платьев в саквояж. На дне шкафа лежат мои верные ботинки, до сих пор в засохшей грязи с того самого дня, когда я стала Майской королевой. Мама заставила меня оставить их, когда я переезжала в Кенсингтонский дворец.
Я ставлю их у двери, готовая бежать, когда придет время.
Встав на цыпочки, я тянусь к самой верхней полке за своей летней соломенной шляпкой. Ленты за что-то зацепились, я дергаю раз, другой — и вдруг теряю равновесие, падая назад. В то же мгновение десятки листов бумаги дождем сыплются на меня, кружась, как белые снежинки, и бесшумно оседая на пол.
Я подбираю тот, что оказался ближе всего, и вижу, как на меня смотрит лицо Брама.
Он нарисован восковыми мелками, но сходство неоспоримо. Квадратная челюсть, выгоревшие на солнце волосы, смеющиеся серые глаза.
Я поднимаю еще один — угольный набросок Брама, сидящего под деревом.
Еще один: карандашный рисунок Брама верхом на скачущей лошади.
Еще один: детальное, мучительно точное исследование его рук.
Его профиль.
Его глаза.
Его губы.
Здесь не меньше сотни его портретов.
Дверь распахивается, и на пороге появляется Лидия. Ее белая ночная сорочка кажется темно-синей в тусклом лунном свете.
Я замираю, стоя на коленях посреди россыпи рисунков.
Ее глаза привыкают к полумраку, и она замечает бумажный хаос вокруг меня.
— О нет. — Она торопливо опускается на пол и прижимает листы к груди.
— Бесполезно. Я их уже видела, — мой голос звучит как будто издалека. Я почти не слышу ничего из-за стука сердца, отдающегося в ушах.
— Это не то, что ты думаешь, — тихо говорит она.
— У меня нет абсолютно никаких мыслей, что об этом думать.
Она садится посреди рисунков. Ее уставшие руки перебирают их, словно она ребенок, делающий «снежного ангела».
— Эти сны мучают меня с самого возвращения.
— Сны?
Она осторожно поднимает один из рисунков — крупный план лица Брама — и проводит указательным пальцем вдоль линии его заостренного уха. Бумага слегка шуршит под нажимом.
— Его лицо — единственное, что я помню.
— Ты сказала, что это сны. Это не то же самое, что воспоминания. — Может быть, она и правда сошла с ума — и та хрупкая нить, что удерживала ее в рассудке, наконец оборвалась.
Она опускает глаза, слишком смущенная, чтобы смотреть на меня.
— Я знаю.
Я вглядываюсь в лицо сестры в лунном свете — оно так похоже на мое.
— Уверена, это просто сны, — говорю я. Лицо Брама печатают в газетах, оно на статуях и вывесках трактиров по всему городу.
— Почему ты дома? — спрашивает она, словно странность моего появления дошла до нее только сейчас.
— Я сбегаю с Брамом. Мы решили тайно пожениться.
— О, — слабо отзывается она. — Ты счастлива?
— Буду счастлива, — отвечаю я, пытаясь верить в свои слова.
Она переводит взгляд на мой открытый саквояж и начинает помогать мне собираться, бросая внутрь сорочки, мой поношенный старый плащ, жемчуг, который я носила в день Парада Пакта.
— Ты в безопасности? — спрашивает она с тревогой.
— Вероятно, нет, — честно отвечаю я. — Но это мой единственный выход.
Она притягивает меня в крепком объятии.
— Я люблю тебя, — шепчу я. — Ты ведь знаешь это, правда?
— Это единственное, в чем я уверена.
Первый рассветный свет начал просачиваться сквозь окна, окрашивая мою комнату в бледный жемчужно-серый оттенок.