Страница 3 из 60
Ассур подбросил в костер валежника и с удовольствием вытянулся на душистом травяном ложе. Блики огня плясали по низкому каменному своду, наполняли замкнутое пространство колеблющимся мерцающим светом и делали пристанище нунция совершенно похожим на сказочную пещеру Али-Бабы; не хватало только россыпи драгоценных каменьев и самоцветов да куч отборных динаров и полновесных дирхемов из белого серебра и желтого, чеканного золота.
Постепенно мысли его обратились к последним событиям в Великой Моравии.
Едва выбравшись из негостеприимных кутнагорских подземелий, Ассур тотчас поспешил навестить епископа Сапролегния, рассчитывая получить от того некоторые объяснения, прежде всего относительно Алимпты. Увы, когда он добрался до Градека, преосвященный профессор богословия оказался безнадежно и непоправимо мертв. Ассур обнаружил его в том же самом подвале со столь дорого обошедшимся покойному живительным источником, где они незадолго перед тем расстались. Разбухшее тело жизнелюбивого прелата грузно колыхалось в изумрудной влаге мраморного бассейна, и все свидетельствовало о том, что кто-то поспособствовал Сапролегнию принять кончину, достойную легендарного герцога Кларенса.
Проще говоря, епископа утопили в источнике с абсентом. В версию о возможном самоубийстве или несчастном случае совершенно не вписывались такие детали, как связанные за спиной руки, а равно — прикрученный к ногам утопленника кусок свинцовой трубы, хотя лицо старого пьяницы и после смерти хранило выражение совершенного покоя и умиротворения. Во всяком случае, в качестве эпитафии об ученом гедонисте вполне можно было сказать, что, беззаветно служа Господу, он сгубил и тело свое, и душу.
Из Градека нунций немедленно кинулся к мэру, но и там его ждало разочарование: Влашский двор был до отказа набит озабоченно снующими и деловитыми, будто мухи над падалью, полицейскими. На его расспросы кто-то из стражей порядка довольно уклончиво ответил, что на главу города совершено покушение, поэтому, дескать, посторонним в настоящее время вход в ратушу заказан. Пришлось предъявить «ксиву» эскувита; только после этого все двери перед нунцием немедля распахнулись и он смог беспрепятственно проникнуть на место преступления.
Там его взорам открылась натуральная «картина Дали»: пан Папелард висел над алтарем в надвратной княжеской часовне Тела Господня, распятый вниз головой и выпотрошенный, ровно жертвенный агнец, — брюшная полость несчастного была вскрыта, а кишки аккуратно развешаны по помещению и свисали буквально отовсюду — с паникадила, дароносицы, престола, кафедры, точно свежий ливер в лавке мясника.
Это был настоящий провал. Все нити, связывающие местную администрацию с таинственными потусторонними силами, оказались оборваны. Ассуру ничего не оставалось, кроме как вызвать бригаду остаповцев для оказания помощи в дознании и предотвращения возможных беспорядков, ну и доложить Генералу-хранителю о творящемся в епархии беспределе.
Как и следовало ожидать, отец Скимен не был приятно удивлен достигнутыми результатами, заявил, что нунций «облажался», что следовало прежде связаться с ОСТАПО, взять мэра и епископа под стражу, а уж после тешить свое тщеславие и лезть в треклятые катакомбы. Но при всем том не казался чрезмерно расстроенным постигшей Ассура неудачей. Причина этого стала понятна, когда глава Конгрегации с должной скорбной миной поведал нунцию, что Архипастырь Вселенской Церкви — Его Святейшество Пий-Нестор бен Хаттаб П-й — загремел в госпиталь с обширным инсультом, от какового в свои преклонные лета навряд ли сможет оправиться. При этом Генерал-хранитель позволил себе прозрачный намек на то, что, возможно, нунцию не придется выполнять свою основную миссию и осуществлять уготованное ему Конгрегацией предназначение, а все и так разрешится само собой, и даже наилучшим образом.
В заключение отец Скимен в весьма категоричной форме приказал Ассуру оставить все здешние дела на попечение остаповцев, самому же, нимало не медля, лететь в Ичкерийский имамат. По словам Генерала-хранителя выходило, что там события приняли вовсе уж неприемлемое и непредсказуемое развитие, донесения местной агентуры и провинциалов Конгрегации крайне противоречивы и туманны, потому присутствие человека, которому бы он, Скимен, мог всецело доверять, совершенно необходимо.
Таким образом Ассур и очутился здесь, во владениях наместника Аллаха и меча Пророка имама Хаджи — Додыра Мойдова.
Перед отлетом из Великоморавского княжества он, как водится, прибег к совету Вёльвы и опять-таки, как водится, получил в ответ нечто маловразумительное:
Не ходи туда, куда сам знаешь,
А когда отправишься, не обессудь:
Либо там коня ты потеряешь,
Либо сам загнешься как-нибудь!
В общем, при всей туманной расплывчатости, прогноз все равно выглядел не слишком утешительно. Конечно, только в том случае, если Вёльва имела в виду именно предстоящую ему поездку, а не что-нибудь совершенно иное.
Теперь, сидя возле костра в скальной пещере у самого подножия Большого Кавказского хребта, Ассур предпочитал не думать о полученном предсказании. Завтра ему предстояло много работы, и разумнее всего было как следует отдохнуть.
Как бы то ни было, Ассур не был опечален тем, что покинул Кутну гору. Городок приглянулся ему, он стал даже привыкать к его диковатому средневековому декадансу, походящему на ожившие фантазии Брейгеля. И вот все это в один момент странно и резко изменилось.
Еще до прибытия остаповской сотни, едва лишь разнеслись неведомо откуда взявшиеся слухи о скором ее явлении, город как-то сразу приник, замер в тоскливом ожидании: закрылись бесчисленные лавки магов, гадателей, ворожей и чернокнижников, опустели всегда прежде оживленные улицы и площади, обезлюдели кабачки, трактиры и аустерии, стих гомон зазывал и торговцев «некошным» товаром, как-то разом поблекли, потускнели цвета пряничных домиков, даже и в самом воздухе стала явственно ощущаться тяжелая давящая духота, застой и спертость — верные предвестники близящейся грозы.
Казалось, будто незримый свинцовый полог навис над городом; всеми овладели смутный страх и тревожное предчувствие грядущих недобрых перемен; обыватели, как испуганные тараканы, попрятались по своим углам, не решаясь высунуть и носа на улицу.