Страница 89 из 93
Мы переписывали документ за тем же столом, где месили тесто, лечили ожоги, прятали ключи в соль и раскладывали детские имена. Это было правильно. Документ о доме должен был рождаться не в канцелярии, а там, где дом пах хлебом, мокрой шерстью, мазью и дымом. Сайран писал, я останавливала. Савина требовала убрать слово «надлежащий» как подозрительно скользкое. Маттис предложил добавить, что ремонт крыши не считается вмешательством в дела короны. Брис заставил вписать, что двери кладовой и задний ход не запираются на ключ снаружи. Сафри попросила строку про серебро. Энвар — про звон. Тавиан попросил, чтобы любой ребенок мог сам назвать свое имя и чтобы это имя записали рядом с тем, которое было в бумагах раньше. Норель потребовала миску. Формально это не вошло в документ, но Савина сказала, что у теплого дома должен быть отдельный список детских вещей, которые нельзя забирать. Ровен, стоявший у двери, записал и это.
Так «Теплый порог» стал не только пекарней.
Не сразу большим спасением. Не чудом. Не местом, где все раны закрылись от одного доброго слова. Но местом, где впервые за много дней правила писались при детях, а не над их головами.
Сайран остался до позднего вечера.
Он не сел рядом со мной, не искал разговора о нас, не просил ответа на то, что между нами болело с Лунного зала. Он таскал дрова вместе с Маттисом, хотя Ровен дважды пытался сделать это за него. Он стоял на улице, пока Савина мыла Марта и Рошена, потому что лишний взрослый мужчина в комнате был им не нужен. Он принес муку из повозки и поставил у стены, спросив сначала, куда можно. Когда Норель сонно сказала, что короли шумные, он стал ходить тише. Не идеально, но старался.
Перед уходом он подошел ко мне у прилавка. Дети уже почти спали: Сафри рядом с Норель, Энвар у печи, Тавиан возле ящика с бумагами, Брис в кладовой с незабитым гвоздем в кулаке. Савина дремала на лавке, но я знала, что она слышит каждое слово. Маттис заканчивал ставить новую доску на окно. Дом был полон усталости, но уже не той, что ломает. Той, после которой утром можно встать и продолжить.
— Я уеду в Кронхейм на рассвете, — сказал Сайран.
Я продолжала накрывать тесто тканью.
— Надолго?
— На день. Может, два. Нужно удержать совет, пока они не начали спасать себя вместо детей. Открыть архивы, закрепить арест Астора, допросить Ирмеллу и Лоренту, отправить людей в северные отделения. И восстановить часть клятвы так, чтобы в нее больше нельзя было вплести детскую искру.
— Это звучит как работа не на два дня.
— Да.
Мы оба помолчали.
Потом он сказал:
— Я не прошу тебя ехать со мной.
— Хорошо.
— И не прошу ждать.
Я посмотрела на него.
— Еще лучше.
Он принял даже это, хотя ему было больно. Я видела. Но боль не дала ему права требовать утешения.
— Я пришлю муку, дрова, лекарей, если Савина одобрит, и людей для ремонта. Не как плату за прощение. Не как способ войти. Просто потому что это теперь моя обязанность перед детьми.
— Моего разрешения на помощь можно лишиться.
— Знаю.
— Если твои люди начнут командовать в доме, помощь уйдет обратно.
— Знаю.
— Если кто-то назовет ребенка номером...
— Он покинет службу.
— Сайран.
Он поднял глаза.
— Да?
Я вытерла руки о передник. Не потому, что они стали чистыми. Просто нужно было занять пальцы.
— Не пытайся стать хорошим за неделю. Это тоже будет ложь.
Он долго смотрел на меня.
— Тогда что мне делать?
— Делай то, что сказал. Открывай списки. Ищи живых. Возвращай имена. Не защищай меня вместо правды. Не дави на детей своей виной. И когда захочешь сказать, что понял, сначала проверь, не должен ли ты просто молча принести дрова.
Сайран опустил голову. На этот раз в этом не было королевского жеста.
— Принесу.
Он вышел на крыльцо, потом остановился и повернулся к двери. Я думала, он скажет еще что-то. Но он только снял с плеч тяжелый дорожный плащ с королевской застежкой и отстегнул саму застежку — черный металл в форме волчьей головы. Положил ее на край крыльца, не на порог.
— Ровен заберет утром, — сказал он. — Сегодня детям не нужен волк у двери.
И ушел к дому напротив без знака на плаще.
Я закрыла дверь не сразу. Сначала подняла с крыльца не застежку, а маленький кусок дерева, который лежал рядом. Деревянный волчонок снова оказался не на своей полке. Он стоял у порога, мордой наружу, весь в муке по спине.
Сафри сонно подняла голову из-под одеяла.
— Он сторожит?
Я посмотрела на темную улицу, на следы саней, на дом напротив, где в окне зажегся свет, на вывеску «Теплый порог», прибитую криво, но крепко.
— Да, — сказала я. — Сегодня он сторожит.