Страница 88 из 93
Когда мы подъехали к Снеговому Броду, уже темнело. Хлебная улица встретила нас не толпой, а настороженными дверями. Люди выглядывали из окон, из-за ставен, из-под навесов. Они уже знали, что в Кронхейме что-то произошло. Слухи обгоняют повозки, особенно если в слухах есть король, суд, дети и арест старшего хранителя. У колодца все еще висела лента попечительства, запрещавшая передачу хлеба из дома и в дом. Женщина в зеленом платке стояла рядом с ней, держа в руках нож.
— Я ждала, пока вернетесь, — сказала она, когда повозка остановилась. — Чтобы не говорили, будто я без хозяев чужую бумагу режу.
И перерезала ленту.
Не торжественно. Просто резанула, смяла и сунула в карман передника.
Савина высунулась из повозки.
— На растопку не годится. От нее дым вонючий.
— Тогда выброшу к Бореку. У него и так воняет.
Дети услышали знакомую грубость и будто немного вернулись в себя. Норель проснулась, увидела вывеску «Теплый порог» и сразу потребовала свою миску обратно, хотя та и так была у нее в руках. Брис первым спрыгнул на землю, качнулся, сделал вид, что так и хотел, и посмотрел на окно кладовой.
— Я проверю.
Маттис сказал:
— Завтра.
— Сегодня.
— Завтра проверишь лучше. Сегодня упадешь с табурета и будешь мешать.
Брис уже открыл рот, чтобы огрызнуться, потом увидел, что Маттис держит в руках тот самый маленький гвоздь, оставленный у кладовой.
— Ты его не забил?
— Ждал проверяющего.
Брис молча забрал гвоздь и сунул в карман. Это был его способ сказать, что вернулся.
Пекарня открылась нам теплым воздухом.
Печь горела.
Я остановилась на пороге, потому что уходили мы из дома с погасшим огнем, холодной печатью и страхом, что дом не выдержит чужого закона. Теперь в печи лежали ровные угли, на столе стояла закрытая миска с тестом, а на прилавке — чистая тряпка, прикрывающая хлеб. Я посмотрела на Маттиса.
Он покачал головой.
— Не я. Я все время был с детьми.
Савина вошла, огляделась и фыркнула, но тише обычного.
— Значит, дом сам не хотел встречать вас пустым.
Мне не захотелось спорить.
Дети входили по одному. Сафри сразу поставила деревянного волчонка на прежнюю полку у печи. Норель проверила место под лавкой и нашла там вторую маленькую миску — кто-то, вероятно женщина в зеленом платке, принесла ее в наше отсутствие. Норель задумалась, потом решила, что две миски лучше одной, и села между ними. Энвар потрогал край печи и сказал, что дом звучит тише, чем Лунный зал. Для него это была похвала. Март сел у двери, но не спиной к ней, а боком. Рошена уложили на лежанку, и он заснул, не дослушав Савинины угрозы насчет отвара. Тавиан подошел к ящику, открыл его и положил внутрь свой лист с именем рядом с бумагой о смерти. Две бумаги лежали рядом: одна чужая, одна его.
Сайран в дом не вошел.
Он стоял на крыльце и ждал.
Я заметила это не сразу. Сначала помогала Савине, снимала мокрые плащи, проверяла, не поднялся ли жар у Рошена, ставила воду. Потом обернулась и увидела его через открытую дверь: он стоял на нижней ступени, без меча в руке, с темным плащом на плечах и усталостью, которую уже не скрывал. За его спиной Ровен отдавал распоряжения людям: не подходить к окнам, не ставить лошадей у двери, не входить во двор без разрешения хозяйки.
Хозяйки.
Слово больше не казалось случайным.
Я вышла на крыльцо.
— Почему стоишь?
— Ты не приглашала.
— Дверь открыта.
— Это не одно и то же.
Я посмотрела на него долго. Он понял это слишком поздно, но теперь понимал.
— Входи. До стола.
Он кивнул, снял сапоги у порога и вошел так, чтобы дети видели его руки. Брис заметил и, конечно, сказал:
— Уже можно было и не показывать. Мы запомнили.
— Привычка полезная, — ответил Сайран.
— Не зазнавайся. Окно все еще плохо держится.
Маттис с поленницей у стены сказал:
— Завтра проверим вместе.
— Я уже сказал.
— Я слышал.
В этой маленькой перепалке было больше жизни, чем в половине громких речей суда.
Позже, когда дети поели и начали расходиться по своим местам, Сайран положил на стол новый документ. Не толстый, не украшенный. Один лист с его личной печатью — не треснувшим кольцом, а временной дорожной печатью, которую Ровен достал из королевской сумки.
— Что это? — спросила я.
— Временный статус дома очага под защитой Волчьего Венца.
Я не взяла сразу.
— Переведи с королевского.
— «Теплый порог» признается теплым домом. Ребенок-оборотень, пришедший сюда за защитой, не может быть выведен силой родом, надзором, советом или короной до открытого выяснения обстоятельств и согласия хранительницы дома. Все осмотры только с травницей. Все имена вносятся в открытый список. Номера запрещены как форма обращения. Дом имеет право принимать хлеб, муку, дрова, лекарства и помощь без разрешения попечительства.
Савина подошла к столу и вырвала документ у меня из-под носа быстрее, чем я успела возмутиться. Прочла, прищурилась.
— «Хранительница дома» — это она?
Сайран посмотрел на меня.
— Если согласится.
— А если не согласится?
— Тогда документ перепишут так, как она скажет.
Брис тихо сказал из кладовой:
— Запишите, пока он не передумал.
Я взяла лист.
Руки у меня были в муке и золе, ноготь на большом пальце сломан, на запястье старый след от мужской хватки на мосту уже почти пожелтел. Я смотрела на королевскую печать и думала о том, что бумага может быть клеткой, а может быть доской в полу. Все зависит от того, кто ее пишет, кто читает и можно ли ее оспорить.
— Здесь не хватает одного, — сказала я.
Сайран напрягся.
— Чего?
— Дом не принадлежит Волчьему Венцу. Он под защитой закона порога, который корона признает, но не владеет им.
Савина довольно кивнула.
— Вот теперь говорит как хозяйка.
Сайран взял лист обратно.
— Перепишем.
— Сейчас?
— Сейчас. Пока рядом есть ты, Савина, Маттис и дети, которые смогут сказать, если звучит плохо.
Брис тут же вышел из кладовой.
— Мне можно говорить, что звучит плохо?
— Тебе особенно, — сказал Сайран.
— Тогда половину перепишем.
— Значит, перепишем половину.