Страница 73 из 93
— Но так это прозвучит в суде, если ты не будешь осторожен.
Он остановился.
Хорошо. Пусть останавливается на словах сейчас, пока не остановил кого-то чужой страх.
— Тогда как? — спросил он.
Вопрос опять был хороший. Не удобный. Не слабый. Нужный.
Я посмотрела на Тавиана, потом на Сафри, на Бриса, на Энвара, на Норель под лавкой, на Марта у печи и Рошена на лежанке. Каждый из них мог стать «свидетельством». Именно это делали взрослые: брали живого ребенка, ставили перед собой и говорили, что теперь он доказывает нужную правду. Наша правда была другой, но опасность оставалась той же.
— Дети не идут в суд как доказательства, — сказала я. — Они могут говорить только если сами хотят, понимают, куда идут, знают, кто будет рядом, и могут выйти в любой момент. Никого не вызывают по номеру. Никого не спрашивают при толпе о тихой комнате, ошейнике, шипе или башне. Если совет хочет услышать ребенка, сначала он услышит взрослых, которые подписывали бумаги.
Сайран слушал внимательно.
— А если без детей совет скажет, что бумаги поддельные?
— У нас есть связка ключей, печать Севент, восковая основа Астора, списки поставок, бирки, оттиски из сторожки, следы на телах детей, свидетельство Савины, Маттиса, Ровена, твое свидетельство о Серебряной башне. Этого достаточно, чтобы начать. Детские голоса не должны быть первой стеной, в которую ударят.
Савина впервые за долгое время посмотрела на меня без колкости.
— Правильно.
Брис, который сидел в кладовой с перевязанными запястьями, хмуро сказал:
— А если я хочу сказать?
Я повернулась к нему.
— Тогда скажешь. Но не потому, что мы тебя выставили.
— Я сам выйду.
— Если решишь — да.
— А если они назовут меня Б-12?
Сайран ответил раньше меня:
— Я остановлю заседание.
Брис посмотрел на него.
— Прямо там?
— Да.
— А если старый сухарь скажет, что так в бумаге?
— Тогда я скажу, что бумага лжет.
Брис долго смотрел на него. Потом сказал:
— Посмотрим.
В его устах это было почти доверием.
День тянулся медленно и вязко, как тесто, в которое добавили слишком мало воды. Рошен проснулся ближе к вечеру и сразу попытался спрятаться под лежанку, но не смог встать. Савина не бросилась к нему, только поставила на пол миску с теплой водой и сказала, что если он собирается бежать, пусть сначала выпьет, иначе упадет у двери и ей придется тащить его обратно, а спина у нее не казенная. Рошен смотрел на нее минуту, потом взял миску. Март, увидев, что старший пьет, наконец перестал держать хлеб как последнюю вещь в мире и отломил кусок для Норель. Она взяла и тут же спрятала в свою миску.
Сайран почти весь вечер писал. Не в пекарне, а на крыльце дома напротив, чтобы дети не видели постоянно его бумаги. Но каждую страницу он приносил мне или Савине читать перед тем, как ставить печать. В распоряжениях были не красивые фразы, а конкретные действия: личная охрана вокруг «Теплого порога» без права входа; запрет надзору приближаться к дому без королевского свидетеля; приказ задержать Мирдана Лойса для допроса; запрос в Кронхейм на все документы о северном Лунном доме, включая закрытые списки; отдельное распоряжение о розыске женщины с кухни Серебряной башни и запрет трогать ее семью, если она есть.
— У нее может не быть семьи, — сказала Савина, читая последнюю строку.
— Тогда эта строка никому не навредит, — ответил Сайран.
— Уже лучше думаешь.
— Не говори так удивленно.
— Буду говорить, как заслужишь.
Я переписывала отрывки архивного листа на чистую бумагу, потому что оригинал мог быть испорчен, украден или объявлен поддельным. Рядом со мной сидел Тавиан. Он не просил читать все. Только попросил написать отдельно два имени: Алариса Морвент и Рианда Риальт. Я написала крупно, на маленьком листке. Он смотрел на них долго, потом подвинул лист ко мне.
— Они знали друг друга?
— Похоже, да.
— Значит, мы тоже можем?
Я не сразу поняла.
— Мы?
Он ткнул пальцем сначала в имя Аларисы, потом в имя Рианды.
— Их дети.
Я почувствовала, как слова застряли где-то под ребрами. Не больно. Не мягко. Не так, чтобы сразу знать, что ответить.
— Можем, — сказала я наконец. — Но не потому, что должны за них. А если сами выберем.
Тавиан подумал и оставил лист на столе между нами.
Ближе к ночи Ровен вернулся с новостью: городской писарь найден живым и под охраной, Мирдан Лойс исчез, Лорента Виск закрылась в доме попечительства и отказывается говорить без совета, а от Ирмеллы Севент пришло письмо, в котором она выражала готовность явиться на заседание и «защитить честь благотворительных списков». В этом выражении было столько чистого льда, что Савина велела убрать письмо подальше от детей, пока оно не испортило молоко.
Суд стал неизбежным не как возможность, а как место, куда противники уже тащили нас своими руками. Если мы не придем, они скажут, что скрываем детей. Если придем неправильно, они превратят детей в дрожащие доказательства. Значит, нужно было идти так, чтобы каждый шаг имел смысл.
Сайран вернулся к пекарне уже после того, как дети начали устраиваться на ночь. Он постучал в косяк, хотя дверь была открыта. Норель, сонная, буркнула из-под лавки:
— Стук.
— Да, — сказала Сафри. — Он теперь стучит.
Сайран услышал. По лицу было видно.
Он не стал делать из этого сцену.
— Можно? — спросил он.
— До стола, — ответила я.
Он вошел и положил на прилавок новый лист. На нем была не его рука. Почерк был тонкий, старый, уверенный. Внизу стояла печать Совета хранителей и рядом, как темная заноза, знак Астора.
— Пришло час назад через гонца, который пытался передать не мне, а Лоренте, — сказал Сайран. — Ровен перехватил у площади.
Я взяла лист.
«По делу о незаконном удержании несовершеннолетних оборотней в доме, именуемом "Теплый порог", а также по делу о злоупотреблении очажной магией и препятствии королевскому надзору назначается открытое заседание Волчьего Венца. Ответчица: Эвентина Риальт. Свидетельские лица: найденные волчата, находящиеся при ней. Явка обязательна».
Я дочитала до конца и только тогда увидела приписку ниже, уже другим чернилом:
«В случае неявки дети подлежат изъятию до выяснения».
Тавиан подошел сбоку и прочел не все, но достаточно. Его взгляд остановился на словах «свидетельские лица».
— Они опять не написали имена, — сказал он.
Сайран стоял неподвижно.
— Нет.