Страница 72 из 93
Она осмотрела красные полосы, намазала мазью, и Брис, конечно, сделал вид, что ему не больно. Только пальцы второй руки сжались в кулак. Сафри увидела, поднялась, взяла маленький кусок хлеба и положила рядом с ним на ящик. Не сказала ничего. Брис не взял сразу. Но когда она вернулась к Марту, хлеб исчез.
Я снова посмотрела на архивный лист.
«Хранители очага. Роды, препятствующие закрытому наблюдению».
Ниже шли имена и краткие записи. Часть листа была оборвана, строки начинались с середины. Вверху сохранились фамилии двух старых родов, о которых я почти ничего не знала. Потом — «Рианда Риальт, хранительница северного очага. Отказалась передать детей с поврежденной лунной искрой в закрытое наблюдение. Укрывала в доме очага. Распространяла ложные сведения о вреде холодного серебра. Подлежит отстранению от детских дел, родовой очаг расформировать».
Я прочла это вслух.
Не детям. Взрослым.
Но дети все равно слушали.
Савина перестала мазать запястье Бриса. Сайран наклонился ближе. Маттис, который до этого чинил расшатанный крюк у кладовой, отложил молоток. В пекарне стало слышно, как кипит вода и как Март осторожно делает первый глоток из кружки, которую Сафри поставила перед ним.
— «Распространяла ложные сведения о вреде холодного серебра», — повторила Савина тихо. — Ложные. Сколько лет они это пишут?
— Документ старый, — сказал Сайран. — Судя по бумаге и формулировке, до моего правления. Возможно, при моем отце.
— Но Астор уже был при совете, — сказала я.
— Был. Не старшим хранителем, но уже имел доступ к детским делам.
Я провела пальцем по следующей сохранившейся строке. Чернила там расплылись, но читать было можно.
«Связи с родом Морвент ограничить. Особое внимание — переписка с принцессой Аларисой Морвент, проявляющей нездоровый интерес к слабым искрам и старым законам порога».
Тавиан поднял голову.
Сайран не двинулся, но воздух вокруг него стал тяжелее.
— Алариса переписывалась с твоей матерью, — сказал он.
Не вопрос.
Я кивнула, хотя сама узнала это только что.
— Похоже.
Тавиан шагнул к столу. Сафри хотела идти за ним, но остановилась. Он подошел один и посмотрел на лист. Читать такие строки ему было трудно, но имя матери Сайрана он уже знал.
— Моя мама знала твою? — спросил он меня.
Я медленно выдохнула.
— Возможно. Здесь так написано.
— Они были плохие?
Вопрос был детский. Но за ним стоял не детский страх: если их назвали плохими, значит, и он мог быть плохим по крови, по имени, по бумаге.
— Нет, — сказала я. — Они мешали тем, кто хотел забирать детей.
— Тогда почему их остановили?
Савина сухо ответила:
— Потому что мешали правильно.
Тавиан посмотрел на нее.
— Это как?
— Если кричать на площади, тебя называют безумным. Если прячешь ребенка в дом, тебя называют похитителем. Если пишешь королю, письмо теряют. Если идешь против закона, который придумали те, кто ворует детей, тебя обвиняют в нарушении закона. Мешать надо так, чтобы у тебя были свидетели, копии бумаг, еда для детей и дверь, которую нельзя открыть чужим ключом. Мы вот только учимся.
Тавиан подумал.
— Моя мама училась?
Сайран ответил сам.
— Она пыталась.
Мальчик повернулся к нему.
— И умерла.
Сайран не спрятался от этого слова.
— Да.
— Из-за меня?
— Нет.
Ответ прозвучал так резко, что Норель под лавкой зашевелилась. Сайран сразу убрал силу из голоса, но уже поздно. Он закрыл глаза на мгновение, потом сел на низкую лавку у стены, чтобы не стоять над Тавианом.
— Нет, — повторил он тише. — Не из-за тебя. Если она пыталась вывести тебя из этого дела, виноваты те, кто сделал дело смертельным. Не ребенок, которого она защищала.
Тавиан смотрел на него долго.
— Ты тоже так думал? Сразу?
Сайран не ответил быстро. Я видела, как ему хочется сказать то, что смягчит. Но он уже понял, что мягкая ложь в этом доме слышна громче правды.
— Нет, — сказал он. — Когда она погибла, я долго думал только о том, что не удержал ее дома. Что если бы приказал ей не ехать, она была бы жива. Потом Астор сказал, что она была слишком доверчива к слабым родам, слишком часто слушала старые сказки о пороге и очаге. Я не думал о тебе как о причине. Но я позволил другим сделать ее доброту ошибкой.
Тавиан сжал край стола.
— Она была добрая?
— Да.
— А сильная?
В этом вопросе было столько осторожной надежды, что я отвернулась к листу, давая им обоим немного места.
Сайран ответил не сразу.
— Очень. Только я понял это не вовремя.
Тавиан кивнул, словно записал внутри оба слова: добрая и сильная. Не одно вместо другого. Оба.
Я продолжила читать. Ниже имени Аларисы шла оборванная строка: «В случае попытки вывоза ребенка с подтвержденной кровью Морвентов действовать через дорогу Черной пади. Официальная версия...» Дальше лист был разорван. Но этого хватило.
Сайран встал.
На этот раз медленно, чтобы не напугать детей, но лицо у него стало таким, что даже Ровен за дверью, если бы увидел, отступил бы.
— Черная падь, — произнес он.
— Это место нападения на Аларису? — спросила я.
— Да.
— Значит, ее поездку ждали.
— Не просто ждали. Направили туда.
Он взял лист, но не вырвал из моих рук. Только держал край, чтобы прочитать еще раз.
— «Официальная версия», — сказал он. — Они подготовили смерть до нападения.
Савина подошла ближе.
— Не всю смерть. Версию. Это разные вещи. Иногда версия готова заранее, а человек еще жив.
Она говорила не только об Аларисе. О собственном сыне тоже. Об Ольмире, чей шарф мог лежать в сторожке. О письмах о горячке, пепле, которого не вернули, и телах, которые никто не видел.
Сайран повернулся к ней.
— Я открою архивы по детям за последние десять лет.
— Ты откроешь их кому? Себе? Совету? Тем, кто эти архивы писал?
— Всем родам.
Савина скептически прищурилась.
— Громкое слово.
— Публично. С именами. С правом семей требовать тела, пепел, записи, свидетелей. Если ребенок жив, его не смогут оставить номером в закрытом отделении.
— А если половина совета скажет, что ты сошел с ума от истинной связи?
Он посмотрел на меня.
— Тогда им придется сказать это при детях, которых они называли мертвыми.
— Детей нельзя тащить щитом перед королем, — сказала я.
Сайран сразу повернулся ко мне.
— Я не это имел в виду.