Страница 53 из 93
Первый голос сплюнул.
— Он в городе. Белая госпожа сказала, что дети у пекарки.
Белая госпожа.
Ирмелла.
Савина медленно повернула ко мне голову. В темноте я едва видела ее глаза, но и этого хватило.
Второй голос сказал:
— Тогда зачем проверять?
— Потому что старший велел. Если король сунулся в Брод, нужно чистить следы. До суда ничего не должно остаться.
До суда.
Значит, они уже готовят не просто похищение или давление. Они готовят официальную сцену, где улик не будет, а дети окажутся испуганными, молчащими, удобными для чужих слов.
— Доску сними, — сказал первый.
Сайран шагнул к проходу.
Я схватила его за рукав.
Он посмотрел на меня.
Даже в темноте было видно: он хочет выйти. Не как король. Как человек, которому надо остановить руку, стирающую детские имена.
Я покачала головой.
Не здесь.
Не сейчас.
Если он выйдет, мы возьмем двоих. Но потеряем тех, кто стоит за ними. И они поймут, что мы знаем про суд.
Сайран стиснул зубы.
Наверху заскрипела доска.
Потом раздался короткий удар железа о дерево.
Они снимали надпись.
Савина закрыла глаза.
Я держала рукав Сайрана до тех пор, пока не почувствовала, что он снова управляет собой.
Тогда достала из кармана мешочек с пеплом.
Он посмотрел на меня вопросительно.
Я осторожно высыпала тонкую полоску пепла у входа в подвал, там, где свет сверху едва касался камня. Если дом помнит дорогу, может быть, пепел запомнит подошвы тех, кто пришел стирать.
Савина заметила и еле заметно кивнула.
Наверху шаги двигались по часовне. Удар. Скрип. Еще удар. Потом первый голос сказал:
— Хватит. Остальное сгорит.
— Здесь камень.
— Тогда зальют известью.
— А если король уже видел?
Пауза.
— Тогда старший скажет, что это дети нацарапали после побега. Дети всегда путают.
У меня сжались пальцы.
Сайран услышал тоже.
Его лицо стало неподвижным. Но теперь я уже знала: когда он так неподвижен, внутри не пусто. Там решение.
Шаги удалились.
Мы ждали долго. Слишком долго. Пока сверху не стихло все: голоса, собаки, скрип снега. Потом еще. Только после этого Сайран поднялся первым.
Часовня была пуста.
Доску с надписью об Энваре выломали. Часть стены ободрали железом. На полу валялись щепки, известковая пыль, кусок веревки. Но каменные царапины они не успели убрать. И наши оттиски были уже в корзине Савины.
Сайран стоял посреди часовни, глядя на выломанное место.
— Я мог их взять, — сказал он.
— Мог, — ответила я.
— Мы упустили людей Астора.
— Мы услышали про суд.
Он резко повернулся.
— Они идут против детей сейчас.
— Да. И если бы ты вышел, они бы знали, что мы это услышали.
— Иногда нужно действовать сразу.
— Иногда нужно не портить единственную нить, которая ведет к тем, кто отдает приказы.
Он шагнул ближе.
Не угрожающе. Но резко.
— Ты думаешь, я не понимаю?
— Я думаю, что тебе трудно не решать все силой.
Он замолчал.
Савина, стоявшая у входа, сказала:
— Ей тоже трудно. Просто ее сила — не меч, вот и выглядит умнее.
Я не знала, считать это поддержкой или уколом.
Сайран выдохнул.
— Ты права, — сказал он.
— Савина?
— Ты.
Я не ответила.
Потому что сейчас было не время для того чувства, которое дернулось внутри на простое признание.
Мы осмотрели часовню еще раз.
После людей Астора оставалось меньше, но не ничего. В углу, под каменной плитой, Савина нашла свернутую бумагу. Не спрятанную хорошо — скорее заткнутую туда второпях. Может, выпала у тех, кто чистил следы. Может, кто-то до них спрятал.
Сайран развернул ее.
Это был не приказ. Список поставок.
Мука — три мешка.
Соль — полмешка.
Уголь — четыре корзины.
Одеяла — десять.
Сонный сбор — две склянки.
Серебряные застежки — шесть комплектов.
Внизу стояла маленькая печать попечительства.
Раскрытая ладонь под луной.
Рядом буква «С».
Севент.
Ирмелла могла сказать, что занималась только пожертвованиями.
Но пожертвования не включают сонный сбор и серебряные застежки.
— Теперь у нас есть не только детский страх, — сказала Савина.
Сайран сложил список и убрал во внутренний карман.
— У нас есть связь рода Севент с поставками в закрытую сторожку.
— Копию, — сказала я.
Он остановился.
— Что?
— Не уноси единственную бумагу в кармане. Здесь же сделаем копию. Если с тобой что-то случится по дороге, улика уйдет вместе с тобой.
Савина посмотрела на него с интересом.
— А ведь верно.
Сайран достал бумагу обратно.
— У тебя есть чернила?
— У меня есть уголь и ткань.
— Это не копия для суда.
— Это копия, чтобы не остаться ни с чем.
Он не спорил.
Мы сделали грубый отпечаток печати через ткань, переписали строки углем на обороте пустого листа из папки Сайрана. Он поставил рядом свой знак — не печать, а короткую подпись, что видел оригинал. Я настояла, чтобы Савина тоже поставила знак свидетеля. Она нарисовала кривой лист полыни.
— Судьи оценят красоту, — сказала она.
— Судьи оценят, что ты была здесь, — ответила я.
— Тогда бедные судьи.
Обратно мы шли быстрее.
Не бежали. Бежать было бы глупо: следы, шум, усталость. Но шаг стал короче и жестче. Сайран шел рядом, а не впереди. В одной руке фонарь, другая свободна. Без меча ему было неудобно. Но он не сказал ни слова о том, что Ровен был бы полезен.
У сухого ручья пепел снова показал старую колею. На этот раз я заметила на снегу след собачьей лапы. Свежий.
— Они могли пустить собак за нами, — сказала я.
Сайран присел.
— Нет. След уходит к часовне. Не от нее.
— Значит, сторожевые.
— Или ищут тех, кто сбежал.
Савина резко подняла голову.
— Больше не говори это так, если рядом дети.
— Рядом нет детей.
— Зато есть я.
Он кивнул.
— Приму.
Савина шла молча почти до окраины Снегового Брода. Потом сказала:
— Шарф мог быть не Ольмира.
— Мог, — ответила я.
— И мог быть его.
— Мог.
— Не надо делать лицо, будто ты сейчас скажешь что-то утешительное.
— Не буду.
Она шумно выдохнула.
— Вот поэтому ты пока не совсем безнадежна.