Страница 22 из 93
Теперь он строгал деревянную щепку ржавым ножом и делал вид, что не слушает каждое слово.
— Чистые сапоги — плохо, — сказал он, когда старуха ушла.
— Не всегда.
— Всегда.
— Савина тоже носит чистые сапоги, когда успевает.
Он фыркнул.
— У нее злые сапоги. Это другое.
Сафри тихо засмеялась.
Смех вышел короткий, почти испуганный. Она сразу зажала рот ладонью, будто звук мог навлечь наказание.
Никто не наказал.
Тавиан посмотрел на нее, потом на меня. Я просто выкладывала новый хлеб на полку, как будто детский смех в пекарне был обычным делом.
Может, когда-нибудь так и будет.
В тот день появилась Норель.
Сначала я решила, что под дверью пищит котенок.
Звук был тонкий, почти неслышный. Я как раз считала монеты за прилавком, Тавиан складывал чистые тряпки, Сафри сидела у печи с миской теплой воды для бинтов. Брис точил нож о камень у задней стены, раздражая Савину, которая зашла проверить ожоги и осталась пить травяной отвар.
Писк повторился.
Все дети замерли.
Савина поставила чашку.
— Это не кот.
Я вышла к двери, но открыла не сразу.
После утренних новостей я уже не верила случайным звукам. Подошла к окну, сдвинула ткань и посмотрела вниз.
На крыльце лежал сверток.
Серое одеяло. Старое, мокрое по краям. Оно шевелилось.
Я открыла дверь.
Холод вошел в пекарню вместе с запахом снега и чужой дороги.
В свертке была девочка.
Маленькая. Года три, не больше. Лицо красное от холода, волосы темные, прилипли к вискам. Она была в тонкой рубашке, поверх которой кто-то намотал кусок старого платка. На одной ноге носок, второй не было.
Она не плакала как ребенок.
Она скулила.
И звук этот был не совсем человеческий.
— Не стой, — резко сказала Савина за моей спиной. — Вноси.
Я подняла сверток осторожно. Девочка оказалась горячей и одновременно холодной: лоб пылал, пальцы были ледяные. Она не открывала глаз, только сжималась при каждом движении.
Когда я внесла ее в пекарню, Тавиан отступил к стене. Сафри закрыла рот руками. Брис вскочил.
— Откуда?
— С крыльца.
— Кто принес?
— Не знаю.
— Надо смотреть улицу.
Он рванул к двери.
— Стой, — сказала я.
— Они могли быть рядом!
— Поэтому ты не выбегаешь один.
Он обернулся, злой.
— Я не маленький.
— Именно поэтому возьми Маттиса с соседнего двора, если увидишь его у поленницы. И не дальше угла. Если чистые сапоги — назад сразу.
Брис открыл рот, чтобы огрызнуться. Потом понял, что я не запрещаю, а даю задачу.
Это изменило дело.
Он схватил с крючка старый платок, натянул на голову и выскользнул на улицу.
Савина уже раскладывала на столе тряпки.
— Сюда. У печи, но не вплотную. Риальт, воду. Сафри, если можешь — чистую ткань. Тавиан, не стой столбом, подай мазь из корзины. Быстро.
Команды у нее были резкие, но понятные. Дети двигались.
Сафри принесла ткань и положила на край стола, не подходя к девочке близко. Тавиан нашел нужную банку, но держал ее так, будто она могла разбиться от дыхания. Я налила теплую воду в миску.
Савина развернула одеяло.
Девочка дернулась.
Ее тело выгнулось, пальцы скрючились, и на моих глазах маленькая рука начала меняться. Не полностью. Кожа вдоль запястья пошла рябью, ногти потемнели, пальцы стали короче, словно зверь внутри пытался выйти, но не мог.
Сафри вскрикнула.
Тавиан выронил крышку от мази.
Савина прижала ладонь к столу рядом с ребенком, не касаясь ее.
— Норель, — сказала она громко и твердо. — Слышишь меня? Норель, не уходи в шерсть. Здесь тепло.
Я посмотрела на нее.
— Ты ее знаешь?
— Нет. Но на платке вышито имя.
Я увидела только теперь: на краю мокрого платка кривыми стежками действительно было вышито «Норель». Детская работа или рука, которая торопилась.
Девочка заскулила громче.
Ее плечи дернулись, позвоночник под тонкой рубашкой выгнулся. На щеке проступила темная полоска шерсти.
— Что с ней?
— Искра срывается, — сказала Савина. — Маленькая еще. Испугалась, замерзла, жар поднялся. Тело зовет зверя, зверь не может удержаться.
— Что делать?
— Греть. Не пугать. Не держать силой.
Это было легче сказать, чем сделать.
Норель начала сползать со стола, не понимая, куда движется. Я подставила руки, но не схватила. Только закрыла край, чтобы она не упала.
— Норель, — сказала я. — Ты в пекарне. Здесь печь. Здесь хлеб.
Она не слышала. Или слышала не меня.
Тело у нее снова дернулось. На этот раз человеческие черты ушли сильнее. Нос заострился, дыхание стало быстрым, звериным. Из горла вышел тонкий вой.
И тогда печь ответила.
Огонь внутри не вспыхнул. Он просто стал ровнее. Жар пошел не резкой волной, а широким мягким дыханием, от которого запотели ближайшие банки на полке.
Норель перестала выгибаться.
Не сразу. Сначала ее пальцы снова стали детскими. Потом темная полоска шерсти на щеке исчезла под влажной кожей. Дыхание осталось частым, но уже человеческим.
Савина бросила на меня короткий взгляд.
— Вот это и есть твоя работа, Риальт. Не стой с глазами.
Я не стала спорить.
Села на скамью рядом со столом, положила ладони по обе стороны от Норель, не касаясь ее. Тепло в руках появилось само — слабое, неровное, но печь держала его, как держат чашку двумя ладонями, чтобы не расплескать.
— Норель, — повторила я. — Здесь никто не закроет тебя в темной комнате. Здесь хлеб. Слышишь? Хлеб.
Сафри вдруг подала голос:
— И вода.
Тавиан добавил:
— И дверь без ключа.
Брис, вернувшийся как раз в этот момент, замер на пороге.
На его сапогах был снег. Лицо красное от ветра.
— Никого, — сказал он. — На улице никого. Только следы к углу и назад. Маленькие. Как будто ее нес ребенок.
Савина выругалась вполголоса.
— Ребенок принес ребенка?
— Или маленький оборотень, — ответил Брис. — Следы сбились у канавы. Дальше грязь.
Я посмотрела на Норель.
Кто-то доволок ее до нашего крыльца и ушел.
Не взрослый с добрыми намерениями. Не мать с запиской. Не стражник, решивший спасти совесть.
Ребенок.
Еще один ребенок, который знал, что сюда можно принести тех, кто мерзнет.
До вечера Норель не приходила в себя полностью.